– Я звала тебя 100 раз, ты почему не вышла?
– Мы решили не выходить, чтобы вас напугать. – Ответила я.
Мать, видимо, поняла, что инициатива пряток была не моя и отступилась. Она отдала мне свою дамскую сумку, взяла меня за руку, и мы молча пошли по улице.
Марго просто обрушилась на Геннадия, собирая все его проступки за последние 5 лет. Она взяла его под руку и зашагала впереди всех, продолжая читать ему нотацию.
Все остальные снова рассредоточились парами и медленно «поплыли» по ночному городу.
Жизнь развела по разным дорогам Марго и мать. Первая, после обвала СССР, развелась с Геннадием и уехала к дочери в Болгарию. Вторая – все так же занималась карьерой вперемешку с личной жизнью.
Когда самой мне исполнилось 40, я узнала, что все годы «счастливого» брака, Марго гуляла от Геннадия, полагаю, не только направо и налево – во всех направлениях. Он делал вид, что не замечает, или просто принимал все, как есть, не желая прекращать отношения.
Сам Геннадий, после уезда Марго, женился на своей первой жене. Мне удалось увидеть ее 2 или 3 раза. Я пришла в полное уныние. Очень невзрачная, несимпатичная, неухоженная, молчаливая женщина. Возможно, она и давала Геннадию спокойствие, о котором и помыслить было невозможно в браке с Марго. Но только его она ему и давала. Нуждался ли он в таких огромных количествах этого самого спокойствия? Мне кажется, нет.
Думаю, поэтому, когда исчезла Марго, Геннадий «задыхаясь» в тоске и замедленности бытия, начал безмерно пить. Он умер от панкреатита лет через 7 после возобновления своей новой-старой жизни.
Марго в Болгарии дожила до преклонных 80 лет. И умерла так же, как жила – внезапно, быстро и беспощадно – разбилась на машине, будучи за рулем.
Незадолго до смерти, когда все «занавесы» рухнули, я помню, как она приезжала к матери на долгую чашку кофе. Удивительно, до какой степени пощадило ее время! Это была та же самая Марго. Да, чуть больше морщин, чуть больше жестикуляции и эпатажа. Но гардероб, манеры, характер, голос, прическа и повадки – все прежнее. Такая же активная, живая и огненная.
Уже собираясь уходить, в коридоре перед зеркалом, она привычным жестом накрасила губы в морковный цвет. Полюбовавшись на себя полсекунды, она выудила из косметички ту самую бутылочку духов с притирной пробкой.
– Это те самые? – Спросила я.
– Нет, дорогая. Оригинальные духов давно нет. Какие-то дураки сняли их с производства. Это розливная турецкая парфюмерия – жалкая копия. – Марго протянула мне флакончик и начала поправлять волосы. – А, что делать, приходится довольствоваться… Я привыкла к этому запаху, хотя, строго говоря – это не совсем он. Хочу быть в его облаке, не могу из с дома выйти пока не подушусь, неуютно как-то. А бутылочка – да, она с тех самых времен, когда еще все в этой жизни было подлинным.
Я взяла в руки флакончик и поднесла к лицу. Я, конечно, не помнила детально – тот ли это запах, но да. Это был он – измененный, неполный или подделанный – это точно был он.
Воспоминания в одно мгновение утащили меня на 35 лет назад, в тот теплый август на подоконник за желтую штору с огромными красными розами. Когда матери было 32, Пугачева поет: «…но эта песня не о нем, а о любви…», а я еще даже не собиралась начинать жить.
Этот парфюм назывался «Fidji». Знала я это, разумеется, уже очень давно, но ни разу за всю жизнь, так им и не воспользовалась.
Однако, много раз – и не только в августе – я усаживалась на подоконник в своей квартире, и уставившись за окно в ночной город, проводила долгие часы в тишине. С чашкой кофе, флаконом новых духов, в обнимку с тем, кого люблю или просто наедине со своими мыслями. С удовольствием, продолжаю делать это и теперь.
Так что, вторую часть, данного себе в детстве обещание, я сдержала.
Слушаться
Слушаться кого-то – невозможный для меня формат. Это совсем не поза. Так складывалась вся моя жизнь, начиная с раннего детства, когда только появляются социальные связи, и хоть сколько-то подключается мозг для анализа действительности. Кончено, я слушала и маму, и бабушку, но это был очень короткий период – когда я с ведерком в песочнице играла. Немного повзрослев, я подумала, что слушаться – это не про меня, я и так все знаю. Интересно, откуда я это взяла?
Я стала делать все по-своему. Получать за это по башке или под зад (от матери, от людей, от самого мира) и снова делать по-своему. Матери и бабушке, чтобы добиться моего подчинения, приходилось буквально применять силу или какие-то «рычаги». По доброй воле добиться от меня покорности было невозможно.