Одна из кинологов на выставке как-то сказала:
– Интересно, что у тебя за методы, если доберман ведет себя как отдрессированная овчарка? У них же темперамент – не обуздать!
Обуздать. А методы были самые простые: на первых порах – шарики собачьего корма в кармане для поощрения, много времени, настойчивость и любовь. Но главный метод – это время. Если вы хотите вырастить адекватную послушную и приятную в общении собаку, вам придется искренне постараться и потратить часть своей жизни на это.
Постепенно, у нас с Филиппом сложился свой собственный мир, вход в который был закрыт для посторонних, и не потому, что мы неусыпно охраняли его границы. Просто, это был отдельный язык привычек, ритуалов, жестов и ощущений. Если кто и хотел находится рядом, ему понадобился бы «переводчик», а нам было лень переводить.
Конечно, у Филиппа были свои друзья в овраге, где я отпускала его носиться без всяких ограничений. Пить из фонтана, валяться в грязи, волочить втроем или вчетвером огромные палки, иногда драться. Ну, и пугать прохожих скоростью передвижения и своими немалыми размерами.
У меня тоже всегда были и есть друзья. И мы тоже чудно проводили наше время, но я о другом. О том, какой мощной и почти мистической может быть дружба человека с собакой – точнее, никому невидимая сердечная связь. Всем своим друзьям и играм без поводка, он предпочитал меня. А я всем пьянкам и дискотекам – прогулки с ним по городу. Наверно, это странно звучит, но для меня он был чем-то очень большим и настоящим, заполнившим почти всю мою жизнь.
Мне нравились наши силовые игры, возня на ковре часами, разговоры, когда я видела, что он понимает большую часть произнесенных слов. Его длинные лапы с «часиками» на подпалинах, черный нос, вечно тыкающий меня по поводу и без, глянцевая шерсть, умный взгляд и острые – в виде пламени – ушные раковины, которые постоянно были в движении.
Для него я была не только лидером и «вожаком». Преданность его была абсолютной и, если собаки способны любить – он любил меня. Я была уверена, что доживи он до зрелости, мы понимали бы друг друга с одного взгляда. Но этого не произошло.
В 2,5 года его насмерть сбила машина, когда мы с ним гуляли вечернему по городу. Стоял октябрь, было довольно промозгло, но нам было нипочем. Мы шли по направлению к известному оврагу, где нас 100% уже ждала привычная компания или ее часть.
Знакомая улица, Филипп бежит по правой стороне тротуара мелкой рысью впереди меня метров на 20. Кошку я не заметила. Она сидела в кустах, и как только увидела приближающуюся собаку, да еще такую – рванула через дорогу. Филипп – за ней.
Филипп даже не гавкнул, как это обычно бывало, и я среагировала поздно.
Машина появилась из сумерек в одно мгновение. Все случилось за 2 секунды. Глухой удар, скрип тормозов и визг собаки. Когда я выпрыгнула на дорогу, машина удалялась на предельной скорости. Моя близорукость помешала мне увидеть номер. Но, теперь я понимаю, что даже рассмотри я номер, это ни к чему бы не привело. За сбитых, не пристегнутых к поводку животных никого не наказывают – таков обычай.
Филипп еще был жив и бегал по проезжей части, пронзительно визжа, как-то странно горбясь, поджимая спину и хромая на одну из передних лап. Я позвала его, и когда он подошел, силой завалила его бок, чтоб уложить на газон. Он замолчал, открыв пасть и дыша прерывисто, как будто только что закончил бегать. Он немного приподнял морду и вытаращил на меня свои черные, ничего не понимающие глаза.
– Тихо, Пунь. Лежать.
Филип положил голову мне на ладонь и замер, пока я его ощупывала. Он ни разу не пискнул и был цел, во всяком случае, внешне – ничего, как будто не сломано, только слизистая оболочка внутри пасти, с бледно розовой мгновенно стала лилово-синей. И мне показалось, что он холодный. Собаки же горячее людей на 6-7 градусов, это всегда чувствуется.
– Лежать. – Сказала еще раз я и встала на ноги, чтоб найти какой-то транспорт.