Как только я сделала шаг в сторону, Филипп завизжал.
– Я никуда не уйду. Не бойся, я тут. – Я присела обратно и погладила его по голове. – Сейчас найду машину и поедем. Не бойся, все хорошо.
Я снова встала, Филипп попробовал дернуться за мной.
– Лежать. – Приказала я. – И ждать.
Я не знала, что с ним, но понимала, что надо срочно к ветеринару. И пусть, это окажется всего лишь ушиб.
Сказать «сейчас найду машину» было проще, чем найти ее в действительности. Однако, мне реально повезло. Буквально через пару минут, в этот богом забытый проулок, свернула разбитая белая «шестерка».
Машина остановилась сама еще до того, как я подняла руку. Объяснив все водителю через опущенное пассажирское стекло, я попросила отвезти меня с собакой до ветеринарной клиники. Парень быстро вышел из-за руля и, молча помог погрузить Филиппа на пол перед передним сиденьем. Попытка затащить пса на задний диван ни к чему не привела – он был слишком массивным и к тому же, очень грязным. Пришлось аккуратно сгруппировать его на коврике, предварительно отодвинув сиденье. Я положила под голову Филиппа свой шарф и села позади водителя, обозначив ему расположение ближайшей клиники. Мы просто понеслись по городу – я и не знала, что «шестерки» могут носиться с такой прытью. Ехали мы не больше 3 минут.
Все это время я наблюдала за Филиппом. Он, какое-то время, все еще смотрел на меня. А потом, как будто впал в забытье, откинув голову назад. Я негромко позвала его, но он не отозвался.
Через несколько секунд мы просто влетели во двор клиники, я почти на ходу выскочила из машины и побежала внутрь. В приемной я сказала, что машина сбила собаку. Три человека в белых халатах немедленно бросились за мной. Когда они аккуратно выложили Филиппа на асфальт рядом с машиной, я поняла – поздно. Он умер в эту последнюю минуту дороги, что мы везли его.
– Кровоизлияние, скорее всего. – Заключил один из врачей, заглядывая Филиппу в пасть. – Машина по голове проехала. Или шибанула просто.
– Может, по туловищу проехала, все внутри раздавила и вот тебе, пожалуйста, внутреннее кровотечение. – Предположил другой.
– Хотите, мы сделаем вскрытие? – Предложил третий.
– Не надо. – Мне показалось, что это говорю не я, кто-то другой. – Причина смерти и без вскрытия известна.
Я смотрела на Филиппа – его неподвижные уши, закрытые глаза, согнутые лапы – и не могла понять, что происходит? Это вот так выглядит то, что у меня больше его нет? И никогда не будет? Он больше не встретит меня в прихожей, и мы не завалимся на пол, чтоб подуреть? Не будем ночью обниматься и разговаривать?
– Ну, тогда оставляйте его у нас – Вернул меня к положению дел первый врач. – Машина с бойни приедет послезавтра, мы его отправим. А пока в холодильнике полежит.
– Нет. – Ответила я. – Помогите мне его обратно положить.
На этой же «шестерке» я привезла Филиппа домой. Водитель, так же молча, помог мне дотащить его до квартиры. Пока мы поднимались до второго этажа, с собакой на руках, мне показалось, что мой пес вместо 38 килограмм весит все 100.
Мы затащили Филиппа в квартиру и положили на пол в прихожей. Я заплатила парню за помощь и время – теперь уже не помню, сколько – и, закрыв входную дверь, окаменела у нее. Минут пять или больше, я стояла молча, глядя на захлопнувшийся дверной замок. Потом, не раздеваясь, я прошла в комнату и позвонила матери на работу, сообщив ледяным голосом, что произошло.
Мне нужна была машина, собственной у меня в те времена еще не было. Осень – конец октября, надо было ехать куда-то, закопать собаку. Это был взрослый кобель крупной породы, а не хомячок, которого можно в туфельной коробке положить в контейнер. Да, я и с хомячком бы так не смогла.
Мать сказала, что сейчас же найдет Александра – ее бойфренда, и они приедут немедленно. Значит, через час.
Я повесила трубку и вышла в прихожую. Скинув куртку, я села на пол рядом с Филиппом. Я взяла его за переднюю лапу. Уже прохладная – раньше подушечки были очень горячими. Так дико и странно, что он не поднимает голову и не молотит от радости своим «обрубленным» хвостом… Я придвинулась в нему и погладила по морде.
– Прости меня. – Почему-то сказала я.
Через секунду я разрыдалась. Для самой себя удивительно тихо, внутри себя – наверно, только так умеет плакать сердце.
Вообще, я не из тех, кто допускает слезы, и не потому, что я каменная. Просто, они у меня где-то очень далеко. Мне случалось в жизни реветь, и не раз, но в осознанном возрасте (думаю, лет с 12) было это всего раз пятый. Так я была воспитана – не ныть.
Вытирая мокрое лицо, я продолжала гладить Филиппа по морде и передним лапам. Посидев немного, я легла к нему вплотную, вытянув ноги и подперев голову рукой. Так мы раньше ложились, чтобы возиться, играть и разговаривать. Я ни о чем не могла думать. Мне просто хотелось запомнить, какой он на ощупь: я трогала его остроконечные уши, точеную голову, рыжую «бабочку» на груди, где шерсть, направляясь от плечевых суставов, на середине рисунка топорщилась волнистым «кантом».