Кот
Я приехала к троюродному брату в деревню. Биологической родни у меня не много, да и та разбросана по миру – Москва, Бишкек, Новосибирск, Одесса – в общем, не видимся. А этот брат – единственный кровно близкий человек, живет на удалении всего в 50 км.
Процедура моего приезда, как правило короткая и всегда одинаковая. Встреча, экскурсия по огороду – огромному, хочу сказать, потом по саду – тоже немаленькому. Потом я обязательно иду в хлев. Брат всегда держит какую-то скотину: свиньи, козы, куры. Помню, как-то зимой даже корову с теленком застала. Мне – урбанисту до мозга костей, всегда нравится общение с такими животными. Кошек и собак навалом и в городе, а вот козу покормить или с поросенком маленьким поиграть – та еще экзотика.
После – всегда обед и разговоры с женой брата, его детьми и матерью – моей теткой. А потом, взрослой компанией, едем на кладбище, поклониться родственникам. Сидим там какое-то время с воспоминаниями, и я прямо оттуда уезжаю домой.
В этот раз получилось все ровно так же. Я покорно ходила по пятам за братом, слушая, что где растет, как именно, что посадили, что выкорчевали и почему нынче не урожай яблок. В хлеву потискала недавно родившихся козлят. Потом, отсидела положенное время за столом, слушая новости и заполняя короткие паузы информацией о происходящем в моей жизни. В процессе беседы решилось так, что на кладбище мы поедем с братом вдвоем. Жене надо было уйти на работу, а тетка плохо себя чувствовала – 86 лет – не шутки.
Юра наскоро собрался, и мы поехали. До кладбища всего 2 – 2,5 км. Можно было, конечно и прогуляться, но я в этом вопросе – совсем не компаньон, а непроходимый лодырь. Да, и брату было приятно прокатиться по деревенским улицам под пристальными взглядами соседей: куда это, Юрка едет на такой машине, да еще и с бабой за рулем?
Добрались мы быстро, оставили машину вдоль дороги и пошли по хлипким доскам импровизированного моста через овраг. Дорогу до «семейного склепа», я так и не выучила. Примерно знала, что после ворот метров через 50 направо мимо упавшей сосны до тех пор, пока не услышу ручей – весьма неточные ориентиры. Конечно, если бы пришлось оказаться тут одной, изрядно поплутав, я бы нашла место. Но сейчас мне не хотелось идти впереди, постоянно оглядываясь и спрашивая: туда ли я иду?
Я шла за Юрой по дорожке между могил, большей частью неухоженных, и думала: сколько лет этому кладбищу? 200? 300? Если на нем похоронены родители моих прадеда и прабабки, урожденные в тысяча семьсот каком-то там году…
Огромные сосны полностью заслонили солнечный свет. Он пробивается желтыми пятнышками или яркими узкими полосками, высвечивая надгробия, непроходимые заросли крапивы и полыни, которая тут во влажности и тепле пахнет просто наркотически. Перезревшая малина тянет свои колючие ветки до земли. Кто ее здесь будет собирать? В целом же – везде зловещий полумрак, темные углы, извилистые едва заметные тропки, спутанные сучья поваленных елей и сосен, покрытые зеленым мхом каменные плиты на могилах.
Но здесь совсем не страшно. Я вообще люблю кладбища. Особенно, старые, а лучше – заброшенные, где мало посетителей и нет цивилизации «стриженных газонов». Мне нравится читать могильные плиты не современные, где лишь прямоугольник мрамора, две даты и эпитафия: «помним, скорбим», а старые – вросшие в землю до половины, покрытые опаловым мхом: «Незабвенной матери Парфеновой Лидии Тихоновне, скончавшейся 28 июня 1832 года 56 лет отроду от благодарных и любящих дочерей Елизаветы и Таисии». И сразу же как-то представляется эта семья с своей жизнью, укладом и чаем в белых чашках на летней террасе. Или вот: «Под сим камнем погребено тело купеческой вдовы Ксении Максимовны Верховской скончалась 1789 году 21 апреля жития ей было 62 года от друга и почитателя Никифора Скобелкина». Вот так! А камень-то выше меня ростом, весь резной с монограммами и вензелями. Не могу и представить, сколько такое «великолепие» в 18 веке стоило? С таким-то количеством выбитых вручную букв. И думай, что хочешь про эту вдову и ее друга и почитателя. Все варианты подойдут…
А еще, я точно знаю, что на этих кладбищах время всегда стоит. Когда я перехожу кладбищенскую ограду, попадая туда, где правит смерть – время, как пространственная единица длительности и протекания чего бы то ни было – перестает существовать. Так же, как для всех, кто находится по ту сторону жизни и лежит в земле. Я уверена, что пока нахожусь на кладбище – я не могу состариться ни на одну секунду. Минуты или часы, которые я провожу здесь – всегда «законсервированы». И отсчет моей жизни возобновляется лишь тогда, когда я выйду за эту, неподвластную ничему живому территорию.