Выхожу в коридор и стремглав несусь к двери комнаты деда. Неужели он все еще спит?
Подхожу к двустворчатой белой двери и дотягиваюсь до «золотого» набалдашника дверной ручки. В ладошку он не помещается, но мне удается ухватиться и повернуть его. Дверь предательски скрипит, я захожу внутрь.
Комната у деда угловая и очень светлая. Солнце везде. Как дед может спать? Ведь я уже не сплю. Дед лежит в белой майке и таких же шортах на высокой металлической кровати с панцирной сеткой. Я обхожу комнату. Письменный стол, пара стульев, книжный шкаф, плетеное кресло, телевизор и комод. А что там на комоде?.. Волоку стул к комоду, чтоб встать на него и полюбопытствовать. От грохота волочащегося стула, дед начинает просыпаться и переворачивается на другой бок. Я и не подумала прекратить. Дотащив стул до комода, за секунду вскарабкиваюсь на него.
Большое квадратное зеркало. Смотрю на себя внимательно. Рожи корчить не хочется, да и некогда. Я тут по делу. Осматриваю все критическим взглядом. Какие-то бабушкины коробочки и баночки. Записная книжка. Дедушкин кошелек. Все это я уже видела, нюхала, трогала 2000 раз. Духи – тоже бабушкины. И вот мое дело – прямоугольная бутылка с зеленой жидкостью. Читать я не умею, но точно знаю – это одеколон Шипр.
Дед, имея неограниченные по тем временам финансовые и иные возможности, всей парфюмерии мира, предпочитал этот одеколон. Я тоже. Мне нравился его резкий и тяжелый запах. Я не могла себе объяснить, да и сейчас не могу. Мне нравилось, как от деда пахло. Как этим самым Шипром несло даже от входной двери бабушкиной квартиры в нашем городе и от всей этой комнаты здесь.
Я открутила черную крышечку с флакона и сунула ноздрю вплотную к горловине. Вдохнув, я зажмурилась от удовольствия. Но все-таки, запах был немного другим. Слишком стальным. От деда пахло лучше.
Я спрыгнула со стула и направилась к креслу, на спинке которого висели брюки и голубая рубашка, скинутые вечером. От моих шагов, дед, видимо, проснулся окончательно, но виду не подал. Просто повернулся на бок – лицом к стене.
Я подошла к креслу вплотную и почувствовала знакомый и любимый запах. Мне даже наклоняться не надо было, спинка кресла была как раз напротив моего лица. Я прислонилась щекой к рубашке и просто стояла несколько секунд.
– Это ты тут шабаркаешь? – Спросил дед.
Я посмотрела в сторону кровати. Дед уже лежал ко мне лицом, подперев голову рукой.
– А ну, иди сюда. – Он похлопал своей ладонью по кровати.
Я разбежалась и заскочила на кровать.
– Ух, ты! – Воскликнул дед, целуя меня в лоб. – Хорошо ты навострилась.
Он обнял меня и погладил по волосам. Потом сел на кровати, посадив меня на колени, прижал к своей колючей щеке и начал что-то рассказывать.
Я не помню, что он мне говорил. Наверно, что-то о предстоящем дне. Или нет, о планах на день говорят обычно взрослые со взрослыми. Наверно, он говорил о чем-то что могло бы привлечь мой непоседливый ум.
Мне помнится только запах одеколона – который по-особенному, нравится мне до сих пор, количество света в комнате и… его нереальность, которая превращала все предметы, а особенно его голубую рубашку во что-то легкое и потустороннее.
Много света я видела не однажды в своей жизни, но вот именно такого – который делал все немного мутным, залитым светло-желтыми бликами, такого – от которого все становилось «не в фокусе», который проникал внутрь предметов и высвечивал все изнутри – такого я не видела больше нигде и никогда.
***
Каждую осень я меняюсь.
Становлюсь задумчивее, молчаливее. Больше пью кофе, реже встречаюсь с друзьями, потому что не хочу слушать чужие голоса. Хочу слушать себя, но не мысли и рассуждения. Только сердце. Это ведь роскошь – мочь слушать свое сердце.
Когда я вижу, как листья начинают облетать с деревьев, когда дожди становятся долгими и холодными, когда появляются дневные пепельные туманы, мне начинает казаться, будто жизнь наполнена чем-то тяжелым или неизбывным.
Люблю дышать осенью, несмотря на то, что каждый глубокий вдох становится в этот период физически болезненным. Не столько телу, сколько душе. Каждый раз, делая такой вдох, я ощущаю, как влажный пахучий воздух проникает в легкие, а вместе с ним необъяснимая беспричинная тоска по чему-то непрожитому, не исполнившемуся, забытому. И когда я выдыхаю – воздух выходит наружу, а тоска нет. Она остается внутри, вселяя мучительную тревогу, которой нет абсолютно никакого объяснения.
Когда осень заканчивается, мне кажется, что я становлюсь старше не на этот сезон, а на какой-то больший отрезок своей жизни – например, год или даже два. Но стареет только душа, а сама я остаюсь неизменной, получая это время «в актив» – будто не было этих трех месяцев.