– Стой-стой, – остановил я её. – По порядку.
Их нужно готовить сразу же, как убил и освежевал. На вкус более сочные, легче усваиваются…
Но ядро или мана-каналы они вообще не укрепляют.
– Это просто обычная, хоть и вкусная, еда. – пожал я плечами.
Наши непринуждённые разговоры кто-то нагло подслушивал. Чувство чужого взгляда – липкого, жадного, почти с вожделением; было настолько омерзительным, что по спине пробежал холодок. Я попытался вычислить источник, но безуспешно: читательские столы опустели, за спинами и между стеллажами не было ни души.
И всё же ощущение не исчезало. Будто кто-то стоял совсем рядом – не телом, а присутствием. Ещё с минуту оно держало меня в напряжении, прежде чем слегка ослабнуть.
Делис заметила это и тихо спросила, всё ли в порядке. Я отмахнулся. Как объяснить то, в чём сам не был уверен? Чувство, которое нельзя доказать и невозможно показать пальцем.
«Кто же так сильно хочет меня?» – не сдержались мои внутренние мысли.
– Всё, мне пора. Скоро начинаются занятия у второго курса, приятно было поболтать! – сказала она, собирая книги.
Мы попрощались, и вокруг воцарилось одиночество. Немного усталости, немного задумчивости, самую малость недовольства. Взгляд задержался на окне, за которым тучи сбивались в плотный, тяжёлый ком.
Как бы ни тянуло разобраться с третьим автором; самым сложным из всех, – сегодня этому не суждено было случиться. В спешке Делис унесла не только свои книги, но и одну чужую.
Оставшиеся тома были возвращены на полки, после чего путь лёг к закрытой тренировочной площадке. Где-то глубоко внутри всё ещё трепетало: а вдруг это шанс, вдруг знак – сегодня должно получиться что-то большее…
К вечеру, в полусонном состоянии, почти врезаясь в стены, волоча ноги и с трудом поднимая их по ступенькам, удалось добраться обратно в комнату. Надежды, внутреннее трепыхание и вера в судьбу к этому моменту рассыпались, по большей части оказавшись фальшивкой.
И всё же – не полностью.
Мне удалось продвинуться к последней ступени начального уровня – к сплошному светло-чёрному. Ядро-многогранник перестало быть вороньё-чёрным, поглощающим свет. Вместе с цветом изменилась и структура: исходящие каналы утолщались, больше не напоминая тонкие волоски.
В этот раз комната не была полупустой, все соседи решили вернуться вовремя. Больше недели я не видел никого, кроме Акефира. Видимо, под дождём по городу шляться не хотелось – вот и засели здесь.
Брэйг первым обернулся на скрипнувшую дверь. Увидев меня, он тут же подскочил с кровати. Свет был не нужен, чтобы понять, как он рад моему возвращению.
– Я тут слышал, тебя отстранили от занятий, – с усмешкой начал он, закидывая руку мне на плечо. Пальцы сомкнулись, сдавливая всё сильнее, будто проверял, сколько выдержу. Затем приподнялся на цыпочки, придвинулся ближе; горячее дыхание ударило в ухо. – Значит, и с профессорами поболтать не сможешь… Даже жалко тебя.
– Отойди. Твоя лысина отсвечивает, – устало сказал я и потянулся рукой, чтобы сдвинуть его в сторону.
За его спиной раздался глухой, сдержанный смешок. Плечи низкорослого напряглись, челюсти стиснулись так, что зубы скрипнули. Я опустил взгляд, и успел заметить, как он переставил ногу, смещая центр тяжести. На кулаке проступили слабые коричневые нити – в тусклом свете двух тумбовых светильников их было трудно разглядеть.
– Мудиль, ты, кажется, расслабился без меня, – процедил Брэйг и резко закрутил кулак в хук.
Нити схлопнулись, превратившись в цельный каменный слой.
Я не успел полностью среагировать – удар задел щёку по касательной. Каменистая поверхность была шероховатой; край рассёк кожу. Боли почти не было, лишь неприятная, пульсирующая тяжесть. Под глазом вспыхнули багровые нити, знакомые, до которых хотелось дотянуться физически.
Брэйг, увидев, что я не рухнул, пошёл дальше. Он шагнул вперёд, поднимая вторую руку; вокруг неё уже собирались новые коричневые нити. Его лицо перекосилось – злость закипала.
Вся эта ситуация начинала бесить по-настоящему. Уставшее тело больше не казалось лёгким – уклоняться становилось всё сложнее. Второй прямой удар пришёлся в подбородок. Я отлетел в дверь. Что-то хрустнуло – челюсть, спина или сама дверь, уже не разобрать.
Боли не было. Зато мир поплыл: веки сами собой опускались, силы утекали, будто течением горной реки. На остатках воли держал приоткрытым левый глаз. Сквозь багровые нити, их стало слишком много – я видел, как они тянутся уже не только из рассечённой щеки, но и изо рта, с подбородка.
Я попытался собрать их обратно. Представил, как сминаю, скручиваю, утрамбовываю внутрь.