– Печь, – коротко приказал я.
Отец, не говоря ни слова, протянул руку к очагу. Между его пальцев мигом скользнул тонкий лазурный лучик маны – шшух! Резко вспыхнуло алое пламя, ухнуло в дрова, обдав комнату запахом раскалённого металла. Отец, как всегда, использовал свои чары вместо кремня и огнива. Что ж, хоть какая–то польза.
В очаг тут же полетело полено потолще, после чего пришлось вернуться на крыльцо за добычей – кролик, окончательно очнувшись, уже пытался уползти прочь. Куда там. Тварь была подхвачена за уши, вытащена из-под отцовских ног и одним уверенным ударом ножа череп был пробит. Кролик дёрнулся и затих.
Тянуть было нельзя: мясо, пропитанное магической энергией, после смерти зверя быстро деревенеет. Трофей уже начинал покрываться твёрдой коркой – ещё немного, и стал бы как камень. Теперь, когда дело было сделано, оставалось сразу пустить его в ход.
Через несколько минут, после свежевания тушки, кроличье мясо уже жарилось на огне. Запах сочного жаркого пополз по дому, вытесняя сырость и затхлость. Отец тоже уловил аппетитный аромат и молча подошёл к очагу. Без слов ему была протянута глиняная тарелка с дымящимися кусками. Он так же молча принял её, опустился на старую скрипучую скамью и, не глядя в сторону, принялся за еду.
Мы ели, как почти всегда, в гробовом молчании. Лишь треск огня и скрип стула нарушали тишину. Такие вот вечера всегда наводили меня на размышления. Задумываться было о чём: вот он я, юноша, с детства добывающий пищу с риском для шкуры. А вот мой отец – некогда умелый маг и воин, доживающий свой век затворником.
Бывали дни, когда на охоту никто не выходил – тогда отец отправлялся сам, обычно после дня голодания. Вместе на промысел мы не выходили ни разу. По какой-то причине он никогда не брал с собой. И ничего не объяснял. Просто уходил и возвращался с добычей.
Методы его охоты оставались неизвестны, и делиться ими он не считал нужным. И всё же по мелким приметам становилось ясно: то, как он управляется с магией, явно выходит за пределы возможностей здешних мест. Обычному деревенскому отшельнику такое не по плечу. Кем он был на самом деле? Чем жил в прошлом? Порой возникали попытки гадать… но без толку.
Вот и сейчас: отец вдруг поднял голову и посмотрел на меня пристально. Я оторопел – в его взгляде мелькнула былая твёрдость, будто он собрался что–то сказать. Сердце у меня ёкнуло – неужели?.. Но в следующую секунду искра в его глазах погасла, будто не бывала, и он отвернулся. Молча отодвинул недоеденную тарелку и встал.
Ни слова о еде, ни спасибо, ни «вкусно». Ничего. Тяжёлой поступью отец удалился в тёмный угол, рухнул на кровать и отвернулся к стене. Спать. Разговор опять не состоялся.
Я сглотнул. Убрал посуду и вышел на двор умыться. Лицо саднило – на скуле и подбородке уже наливались синяки. Холодная колодезная вода немного успокоила боль. Я остался сидеть на пороге, глядя, как по небу поднимается луна. Она сегодня особенно яркая и холодная. Серебряный свет проливается на двор, будто обещая покой. Обманчивое ощущение… Ночью, в тишине, всегда кажется, что все беды куда–то отошли. Но стоит вспомнить, что будет завтра, как внутри всё вновь сжимается.
Если я ничего не изменю, так и сгнию тут, в боге забытой дыре, гоняя кроликов да собирая коренья. Эта мысль билась в голове особенно сильно. Да, перспектива, мягко сказать, так себе.
– И зачем я вообще этим занимаюсь… – прошептал я себе под нос и вздохнул вставая.
Ночь выдалась беспокойной. Уснуть оказалось почти невыполнимой задачей. Долго пришлось ворочаться на продавленном матрасе. Отец тем временем молча лежал на своей лежанке в углу и… баловался магией. Даже не поднимаясь, он вызывал над ладонью мерцающие искорки: голубые, алые, зелёные, и перебрасывал их между пальцами. Каждая вспышка сопровождалась тихим писком, похожим на комариный звон. Бессоннице это, разумеется, никак не помогало.
Мысль заткнуть уши тряпкой мелькнула, но сил на ссору не осталось. Рано или поздно, несмотря ни на что, усталость взяла своё, и сознание провалилось в сон.
До полудня можно было бы проспать без задних ног, если бы не возня за окном. Разбудил детский крик у самого двора. Сонно протерев глаза, удалось сразу накинуть вторую рубаху, утро оказалось зябким. Выход на крыльцо открыл любопытную картину.
У нашей сломанной калитки собралась кучка деревенских детишек. Они наперебой галдели, вытягивая руки, будто пытаясь оттолкнуть гостью подальше от двора. Да–да, гостья: в самом эпицентре детворы стояла незнакомая девушка лет двадцати, в аккуратном дорожном платье. Через плечо у неё висела кожаная сумка, а в руке она держала стопку бумажных листов – то ли писем, то ли объявлений. У девушки были тёмные волнистые волосы до плеч и немного растерянное выражение лица.