— Ты прав, Макс, — заплетающимся языком сказала я. — Нельзя оставаться там дольше.
Гамов что‑то провещал в ответ, но я даже не зафиксировала. Ввалилась домой, упала на кровать, вытащила из‑под себя записку. Лешка веселился на какой‑то вечеринке. На этот раз — без меня. Потому что я действительно чуть было не пропала в придуманном Лондоне. Поверила чужой книжке, захотела проверить — и… Додумать мне не дал зазвонивший телефон. Номер был заблокирован. Я со вздохом провела пальцем по экрану, все еще находясь там, в чертовом Лондоне, и услышала вдруг чистейший звонкий английский:
— Ты даже не знаешь, как меня зовут.
Мир на мгновение поплыл, потому что мне показалось, что на том конце — парень в перчатках с обрезанными пальцами.
— Оливия, ау! Я тут. Хочу тебя заверить, что меня никто не писал. Я здесь, вполне живой и весьма удивленный поцелуем.
Я уронила айфон на пол, взвизгнула и стала топтать экран ногами, чтобы наверняка.
8
Лешка ввалился домой под утро, в четыре тридцать семь. Прождавшая этого весь вечер и всю ночь, я только руками смогла развести, увидев, что он отвратительно пьян. Я очень любила свою непутевую модель, но не в такие моменты.
Когда‑то, курсе на третьем, он озарил мою жизнь, ворвавшись в нее на бездарной шумной тусовке по случаю запуска новой линии одеколона, и я была благодарна ему только за это, потому что к тому моменту уже почти загнулась от одиночества и бесцельности своего существования. Бабушка только умерла, и мне внезапно перепала квартира на Чистых прудах, так что даже тридцать тысяч в месяц тратить было не на что, и я перестала работать, перестала делать хоть что‑либо. А тут он — сияющий, благоухающий, моделька, работающая в качестве рекламы. И я — в простом строгом платье, наливающаяся бесплатным шампанским. Неладное я заподозрила сразу. Зачем молодому красавчику пялиться на меня? Естественно, за деньгами отца. Небось, на всяких бабок надоело вешаться, а тут такой шикарный вариант, как я. В общем, телефона он не получил ни в этот раз, ни в два следующих.
Я вздохнула, накрыла Лешку, упавшего прямо на диван, пледом, подумала — и принесла ему стакан воды. Одиночество снова накатывало волнами. Каким‑то чудным и странным образом он почти излечил меня от этого ощущения, с ним я не была одна, когда он участвовал в модных показах в Европе, а я защищала курсовые про Меровингов в Москве; не была одна, когда он спал, свалившись после очередного рейса. Вообще не была одна. Но вот когда Лешка пил… Я никогда не могла понять, почему, но чувство пустого, абсолютного космоса сваливалось на мои плечи и давило так, что хоть вой. Я как будто оставалась в комнате в одиночестве, да что там — снова одна наедине со всей Вселенной и чертовыми звездами. Лешка переставал существовать, как человек, и даже целоваться с ним мне совсем не хотелось. Пронаблюдав такое со стороны, я твердо решила про себя, что трех, максимум четырех бокалов шампанского мне хватит за глаза и для веселья, и для того, чтобы не выглядеть пустым внутри инопланетянином в глазах окружающих.
Пытаясь побороть раздражение, я пошла в ванную. Одеваться было еще слишком рано, но сколько можно лежать и думать. Чертов Лешка, зачем надрался в ноль, зачем оставил меня в самом сердце всех неприятностей. Вроде наши отношения стали еще лучше, когда я вышла работать к проклятому Гамову, не приходилось так часто сидеть дома, пока Лешка мотался по раутам и презентациям, зарабатывая вполне неплохие деньги. Моя зарплата приходила прямо на счет, и делать ради этого ничего не надо было. Разве только потратить почти полтора года жизни, споткнувшись как‑то о булыжник и подняв взгляд к бесконечному темно — синему небу.
Я пошла в комнату, добралась на ощупь до книжного шкафа и нашла том 'Меридианов'. Корешок, как обычно, согревал пальцы, и на мгновение я прислонилась лбом к полке, впуская ощущение в себя и обнуляясь, откатываясь к истокам, к тому, что по моим ощущениям было верным. Решение пришло мучительно и не сразу, но, открывая глаза, я уже знала, что сейчас наступит утро. Свет зальет прекрасный бульвар; Лешка проснется с головной болью, но все ж таки самим собой, и я буду совсем не одинока. А Гамов — Гамов должен узнать, что я каким‑то образом выпустила черноволосого красавчика из книжки в реальность. И еще Гамову пора бы понять, что он чертов везунчик, но не мне же ему об этом рассказывать.
Я оделась и вышла из дома, добрела до ближайшего круглосуточного ресторанчика и окопалась там, лениво гася кофе чашку за чашкой и листая прихваченный злополучный роман. Описания кудрявого курильщика мне не попалось, но это и не удивительно, учитывая, что он вышел погулять вслед за мной в нашу реальность. А потом еще и звонить надумал. Меня передернуло, я оставила безумные чаевые хмурому официанту и побрела по направлению к Новой Басманной, мрачно рассматривая редкие еще машины.
Наш офис не дремал круглосуточно, и на работу все приходили, как могли, однако было семь утра, и я рассчитывала почитать старые дела о закрытиях в одиночестве — до вероятного разжалования меня в самые обычные самые продаваемые писатели. Может быть, кто‑нибудь уже умудрился поцеловать персонажа, и тот постфактум ожил? Не считая Принца и Белоснежки. Я чуть хмыкнула и засунула руки поглубже в карманы толстовки. Пора было переходить на шубки, но не хотелось страшно. Меха внушали мне непонятную дрожь, а я и так слишком многого боялась в своей жизни.
Я свернула в переулок. Сознание фиксировало излишний наплыв мыслей, но не справлялось совсем, и я в очередной раз подосадовала на себя. Мне как‑то посоветовали обратиться к психологу, но этой касте я не доверяла совсем. Я вообще людям доверяла мало, и в противостоянии со звездами данный факт помогал очень сильно. По — хорошему, в данный момент, прямо сейчас, в семь ноль две, я готова была узнать, что Лешка мне изменяет — и остаться ровно стоять на ногах. Это мало что изменило бы в моей картинке бытия. Разве только пару неудобностей принесло бы, связанных с тем, что двадцатишестилетняя сволочь Туров, оказывается, умеет одеваться и не так уж плох собой. Не настолько прекрасен, как Гамов, но что тот Гамов. Я вздохнула и пнула снег, который не замедлил разлететься неровными хлопьями. Нужно было брать себя в руки и думать, размышлять, рефлексировать, черт побери, куда меньше. Ну прорыв, ну Гамов, ну Столешников, ну день рождения, ну Крюг, ну удостоверение ФСБ, ну парень какой‑то из книжки вывалился — и хватило, уже расклеилась, уже не сплю, уже ставлю под сомнение правильность своих действий. Чему я сама научилась, если научилась вообще, так это тому, что никогда нельзя задумываться, правильно ли поступаешь. Age, quod agis, abiens, abi. Делаешь — делай, уходя — уходи. Как‑то так. Все часы дорогостоящей терапии — о, да я даже господа — боженьку могла себе купить в качестве психолога, психиатра и демиурга ко всему прочему — могли привести только к этой идее.
Я сделала два глубоких вдоха. Легкие обожгло холодным воздухом, но хоть плакать расхотелось, а это было явным плюсом. Такой роскоши, как слезы, я себе точно позволить не могла. А с демиургом поговорить было бы интересно. Спросить: 'Старый ты пень, почему все так, а не иначе? Почему мне своих героев жалко, и я никого не убила даже, а ты? Что ты тут делаешь вообще?'. Богохульство всегда приводило меня в чувство. Вот и сейчас, лавируя между маленькими домишками, я начала ощущать землю под ногами. Из‑за поворота показалось здание нашего офиса. Сердце неприятно ухнуло вниз — в нашем кабинете почему‑то горел свет. Ноги сами понесли меня быстрее, я вылетела на прогалину, так и не отрывая взгляда от третьего этажа, достала карточку, провозилась с замком на кованых воротах, внеслась внутрь… И чуть не напоролась на сидевшего на ступеньках молодого парня в перчатках с обрезанными пальцами. Он курил и смотрел на меня слегка исподлобья.
Сложно сказать, как я оказалась в нашем с Гамовым кабинете, помню, что, пока бежала по лестнице, орала: 'Максим! Максим! Макси — и-и — им!!!' — не переставая и не заботясь вообще ни о чем. Больше всего я боялась, что свет там просто забыли выключить, но, в конце концов, можно же забаррикадироваться, запереться изнутри, позвонить… Гамов как раз выходил с распечатками, когда я долетела до дверей, захлопнув все, что захлопывается, за собой. Испытав неприличный приступ облегчения, я просто внесла его внутрь, толкая в грудь изо всех сил и прижимая к стене.