– Все, что ты видишь, делалось с любовью к дару Владык. Первый хозяин медвежьего дома хотел сделать обитель удобной не только для своих детей, но и для защитников. О крепкие колонны медведи могут чесать спины, толстые ковры поглощают звуки от их шагов. Под каждым подоконником есть небольшая нора для совсем маленьких медвежат – там они прячутся от Матушки, когда та ругается за раскопанные грядки маралиевого корня. – Антея тихо хихикнула. – В коридорных нишах полно кадок с водой и сладкими орехами, а по другую сторону от сада есть большой пруд, где защитники плескаются и ловят рыбу. Каждый вечер медведей моют и пускают в комнаты к хозяевам – там, на пуховых подстилках, они провожают уходящий день и встречают новый.
– Ты жалеешь, что у тебя нет защитника, – озвучил догадку Джонас, и Антея молча кивнула. Она оглянулась, думая, о чем бы еще рассказать спутнику. Неожиданно девочка замерла, после чего схватила Джонаса за рукав, указывая в противоположный конец зала. Там по парадной лестнице к ее родителям спускалась Медвежья мать.
Хозяйка вечера, дама преклонных лет, держалась прямо, словно игнорируя вереницу прожитых лет. Ее сухую открытую шею украшало колье с гагатами, а седые короткостриженые волосы были спрятаны под аккуратной бархатной шляпкой. Одной рукой она опиралась на костяную трость, а второй – на голову своего бурого защитника. На белых щеках Матушки горел неестественный румянец, будто она слишком долго простояла на морозе. Антея, вырвавшись из оцепенения, вызванного появлением хозяйки вечера, молча потянула Джонаса к выходу из зала.
– Сейчас самое время, – прошептала она. – Пока Матушка говорит с моими родителями, идем.
– Тео, – сорвалось с чужих губ, и Глубина замер. Задержал дыхание, оборачиваясь на звук знакомого голоса. Кто называл его смелым, сейчас забрал бы слова обратно – в сжатой линии губ и напряженных уголках рта, в грустных глазах, спрятанных за прядями длинной челки, не было и намека на отвагу. Сегодня он пришел на праздник позже, надеясь остаться незамеченным; хотел весь вечер провести в темном углу, а по окончании Памятной речи исчезнуть, раствориться, будто ночной мрак с рассветом. Он не хотел приходить, но не мог остаться в стороне; не мог раз и навсегда разорвать свою связь с Медведями, похоронить ее в пепле прошлого и жить дальше.
– Я рада, что ты смог прийти. – Вопреки вежливым словам в глазах женщины, которая нашла его даже среди сотни гостей, Тео видел сожаление. Мать Медведей плохо врала – хватило всего одного взгляда на ее лицо, чтобы понять, сколько душевных терзаний он ей принес.
– Мы давно не виделись. – Хозяйка праздника решила взять все тяготы разговора на себя, понимая, что он не расположен к беседе. – Ты мало изменился с последней нашей встречи, – призналась она. – Ни тени прежнего беззаботного мальчика, который когда-то рос на моих глазах. Я мечтаю увидеть его снова; обращаюсь к Владыкам каждую ночь, умоляя их подарить тебе покой, но вижу, что они глухи к моим словам…
Медведица замолчала, рассматривая Тео. Как бы он ни старался походить на замерзшую, покрытую толстым льдом реку, эта женщина все равно помнит его настоящего. Перед ней стоит безразличный ко всему мужчина, а Матушка видит пятнадцатилетнего мальчишку, показывающего фокусы. Вода в его руках оживает, да так, что позавидовал бы любой взрослый маг. Тео мог стать ей сыном, отцом Медведей – о Владыки, как она мечтала об этом! Талантливый мальчик с блестящими глазами, он смотрелся с ее дорогой Мод как россыпь рубинов на золотом кольце. Но трагедия вмешалась в судьбы людей, предназначенных друг для друга. Мод больше нет, как и беззаботного Тео; остался только Глубина, клейменный принцессой – Медвежья мать ненавидела наследницу трона за это.
– Вы стали хуже видеть, Матушка, – неохотно, словно ворочая языком камни, сказал Тео.
Увидев его смятение, хозяйка вечера подошла ближе. Ей хотелось пробить лед, за которым он прятался, да так, чтобы трещины разошлись по всей реке, только бы добраться до тех глубин, где Тео прятал самого себя.
– Мой мальчик не научился прощать. Не то что других – даже себя. – Медведица прижала сухую ладонь к его щеке, заметив, как потемнел взгляд Тео. – По сей день ты пьешь отравленную воду. Сам ее наливаешь. Носишь дареное имя, будто проклятие, отказываясь от настоящей жизни. Ты сам себя хоронишь! Конечно, ты волен жить так, как считаешь нужным, но помни – Мод не полюбила бы того человека, которым ты стремишься стать.
Медвежья мать проглотила ком в горле. Слова дались ей тяжело. В сердце кололо, и женщина прижала руку к груди, пытаясь унять боль.