- Что ты пристал? Я, по-твоему, безмозглый, не соображаю, что делаю? Сказал «один», значит разберусь… Луиза только под ногами путается. Бесит…
- Лиам… - Луиза заморгала, - я вообще-то пыталась помочь.
- Или плохо пыталась, или ты дура просто, иначе я не могу объяснить твою бесполезность…
Луиза всхлипнула и отвернулась.
Лиам почувствовал возникшую паузу и украдкой взглянул на Гордея.
- Или ты немедленно извиняешься перед моей сестрой, - холодно и с расстановкой сказал тот, - или мы нахрен уходим отсюда, и плевать, соберешь ты свои машины, не соберешь, добудешь камни, или опять просрешь… Не ценишь помощь, значит мы не будем помогать.
Потратив три мучительные секунды на подавление гордости, Лиам сквозь зубы произнес:
- Извини. Был неправ.
- И она отправится с тобой в прошлое.
- Никуда я с ним не отправлюсь! – взвыла Луиза.
- Видишь, она сама не хочет…
- Я тебя не спрашивал! Луиза, ты пойдешь с ним в прошлое… Потому что без тебя он не справится… Мозгов не хватит… И терпения, - Гордей склонил голову и расплылся в противной улыбке.
Лиам, еле сдерживаясь, улыбнулся в ответ.
Пока Гордей возился с машиной, а Луиза вытирала слезы, он сосредоточился и наскоро пожелал себе крепкий металлический совок.
На этот раз выбрали чуть иные координаты, чтобы не столкнуться лбами со своими копиями. При перемещении Лиам и Луиза очутились прямо на поле. Лес был в нескольких метрах.
- Ой, ну отлично! Хоть никакого говна под ногами, - констатировала Луиза, - опять исхерачимся в земле или нормально подойдем к линии?
- Мне насрать, как ты подойдешь. Если из-за тебя все запорем, я лично тебя убью.
- Ой, батюшки! Как страшно-то! Аж обосралась с испугу! Так боюсь, слов нет! – Луиза язвительно засмеялась и приблизилась к нему, - сам туда иди, раз такой дерзкий… Сам и запорешь все на свете…
Она широким шагом направилась в противоположную сторону. Лиам даже не взглянул на нее и пошел к месту проведения Камнепада.
До начала было еще три часа. Гордей выбрал шестичасовой интервал. Много, возможно, слишком много. Зато можно не торопиться.
Линию ограждения еще не активировали. Между колыбелек ходили люди в форме, проверяли готовность или что-то такое. Лиам дождался, когда они начали покидать площадку и нырнул между колыбелек. Почти сразу же загорелась линия.
Лиам вынул из-за пазухи совок и принялся копать под ближайшей колыбелькой. Он не знал, сколько времени прошло до того, как он вырыл достаточных размеров яму. Он помнил, что лег в нее, свернувшись калачиком, и лежал так, прислушиваясь до тех пор, пока не забегали сотни взволнованных ног в миллиметрах от его лица.
Помнил, что выбрался из ямы, стоило пропасть толкотне и шуму. Помнил, как ползал, лихорадочно высматривая среди одинаковых кроваток знакомое одеяльце. Помнил необычное ощущение, которое чувствуешь, прижимая к себе ребенка. Желание защитить это маленькое беспомощное существо. Помнил, как проскочил через линию и внутренне восхитился собственной гениальностью. Сигнализация работает на вход. На выход с поля она не срабатывает. И помнил, как рванул, что было сил к лесу, рассчитывая спрятаться до момента перемещения в настоящее. Помнил оглушительный звук сирены, ударивший в спину. Сигнализация все же сработала. Но она как будто опоздала. А потом толчок. Кто-то выхватывает Лили из его рук. Он падает навзничь. И видит себя. Запыхавшегося. Красного. Побелевшего от ужаса. Крепко держащего Лили.
Следующее, что он помнил – лес. Лес. Грязь и камни под ногами. Царапины. Грязная одежда. Пот, заливавший все лицо. Очень много леса и грязи… И дом Алены. Дом Алены, с горящими в темноте окнами. Как свет в конце. Как рай. Как покой.
Он чувствовал спиной кору дерева. Мокрый холод в воздухе. И совершенно пустое, пульсирующее сознание. Будто он был не здесь, не в своем теле, а где-то за или над ним, наблюдая.
Проходит время. Много или мало. Дверь дома распахивается, в сад выбегает девушка в светлом платье. В белом платье. Особенно белом при свете такой яркой луны. Она прячет лицо в ладонях и бежит к конюшне. Плачет.
- Алена… - хрипло вырвалось у Лиама. Он попытался встать, но упал - и спина, и ноги у него онемели. Приложив немало усилий, он смог распрямиться, и криво поплелся к лошадям, внутренне проклиная себя за накатившую слабость.