Крикнув слуге мальчишке, чтобы тот подал коня, Адемар Монтейльский кладёт за пазуху карту, которую ночью оставил ему рыцарь Гуго де Пейн. Быстро, боясь гнева господина, а еще более страшась кожаной плети со свинцом, юный служка стремглав подбегает с вороным конем иберийской крови. Богато украшенный испанским седлом, покрытый тканной с золотым шитьем перевязью, конь сверкает как звёздочка в ночном небе, красота. Адемар не скупился на своего любимчика, покрытого бордовым шелковым покрывалом, коня по кличке Лаэрт.
Легко вскочив в седло, епископ нагибается и ласково трепет Лаэрта, шепча ему на ухо нежные слова. Резко выпрямившись в седле, епископ, не оглянувшись на своих бургундских оруженосце - благородных рыцарей Арни и Тартуга, быстро скачет через весь лагерь к палатке Боэмунда. Вслед за ними скачут и другие рыцари - "двор" могущественного папского легата.
Он скачет между многочисленными шатрами викингов, этих суровых беспощадных вояк, плохо говорящих на франкском языке или вообще не говоривших на других кроме своего "лающего" варварского наречия. Он вглядывается в их лица, исполосованные морским ветром. Рослые, физически более сильные, нежели рыцари Европы.
"Грести целыми месяцами, точно станешь Гераклом!" - думает про себя Адемар. Викинги на галерах не держат рабов, и епископ знает, что они всё делают сами. Видит их голубые глаза, смотрящие на него без благоговейного почтения: господин-слуга. Их суровые лица преисполнены ледяной решимостью. В их взглядах, Адемар не видит того фанатичного религиозного блеска с которым он сталкивался в последние несколько лет проповедуя святой поход в святую землю. Эти варвары не видят различий между золотом "изнеженных европейцев" и золотом сарацин и мавров. "Все оно блестит одинаково", - говорят их вожди, не дрогнувшей рукой посылая своих разбойников грабить.
- Слава Иисусу, их орды, даст бог, помрут на этом востоке, - шепчет себе под нос Адемар, брезгливо отвернувшись, и нюхая смоченный в духах шелковый платок. В воздухе стоит зловонный смрад исходивший от тысяч живых существ.
- Норманны, как мы вежливо стали звать этих неотесанных дикарей, кругом одни эти норманны, - сплюнув косточку от граната в сторону, раздраженно думает Адемар, проезжая сквозь закопошившийся в утренних лучах солнца лагерь крестоносцев.
"Война - это удел воина, это его жизнь. Путь воина - это путь к смерти. Слава это его небесное золото, а золото в руках это сгусток солнца который воин держит, перед тем как вступить в Валгаллу" - вспоминает Адемар Монтейльский слова Роберта Нормандского. Он присутствовал на долгих переговорах между вождями норманнов и папой Урбаном II.
- И "это" говорит христианнейший герцог, - возмущался Адемар обедая наедине с Его святейшеством в роскошном палаццо Ватикана. На столе украшенном золтом канделябрами, на золотых подносах стояли всевозможные запеченные яства. К примеру, посередине стола, накрытого шелковой скатертью, лежал молодой кабанчик, зажаренный в гриле, обильно политый вином, и обложенный по бокам кисловатыми яблоками. Между Адемаром и папой стояла ваза со свисающими с нее гроздьями сицилийского винограда. Графины были полны вин бургундских, лотарингских и выдержанных сицилийских, последние являлись подарком Рожера Сицилийского.
- Политика, мой друг, заставляет часто не принимать многих слов близко к сердцу. Политика это удел обладающих долгим терпением и провиденьем. Послушайте меня, Адемар, не пройдет и столетия как христианская власть на их варварских топорах будет врублена в сердца других народов, - назидательно произнес Урбан. - Всегда следует помнить о том, какова природа Целого и какой ее частью является природа нас самих.
- Да будут эти слова, Ваше святейшество, пророческими. Как сказал нам апостол Павел: "Ибо мы отчасти знаем, и отчасти пророчествуем; когда же настанет совершенное, тогда то, что отчасти, прекратится"
- "Если мы скроем грехи братьев, то и Бог скроет наши грехи, и если ты увидишь согрешающего брата, не верь своим глазам и знай, что твои грехи подобны бревну, а грехи брата твоего подобны сучку, и тогда никогда не будешь приходить в смущение и соблазн", так говорил Пимен Великий, так с Вами скажем и мы.
В разных концах многотысячного бивуака звучали боевые горны, стоял лязг железа, скрип телег, носились, поднимая клубы засохшей грязи, гонцы с депешами. Виднелись передвижения разных родов войск. Большую сумятицу, видимую невооруженным глазом вносила нищая голытьба со всех концов христианского света.