- Давно не встречались, Исаф, в наших краях нечастым гостем ты стал, - с легким урчаньем в голосе произнесла Наама, перебирая пальцами алебастровые четки. Она чуть наклонилась вперед, приоткрыв ореолы своих манящих сосков. Исаф не изменил своего сурового выражения лица. Его обветренные губы скривились в подобие улыбки:
- Как сказал мой царь Шломо: "Нашел я, что горче смерти женщина, потому что она - сеть, и сердце её - силки, руки её - оковы". Ты не исключенье, Наама, говори, зачем позвала меня, время дорого нынче.
Наама наклонилась еще ниже к Исафу. В глаза бросалась красота ее высокой и стройной фигуры. Талия Наамы была так тонка, что, казалось, ее можно было охватить двумя руками. Она небрежно откинула ткань закрывающую лицо, и горячо зашептала своими влажными пухлыми губами:
- Вчера я случайно задержалась в покоях Агиффы. Вошли двое мужчин в плащах с капюшонами, прикрывающими их лица. Я видела этих людей впервые. Спрятавшись в нише за ложей самой Агиффы, я стала слушать. Они говорили на незнакомом мне языке похожим на набатейский. По виду напоминали воинов. Вскоре к ним вышла сама Агиффа, я затаилась и боялась даже пошевелиться. Она что-то резко им сказала и показала горсть дорогих рубинов. Агиффа отдала им камни. Все, что я смогла расслышать это, то, что через четыре дня Шломо будет в Яффе, в порту, - Наама во время своего монолога жестикулировала так, что накидка сползла с ее плеча, почти не прикрывая грудь. Ее длинную шею украшали браслеты, сделанные из золота тончайшей ковки.
Исаф выпил пива, и, оторвав от лепешки кусок, закусил после, сжав губы, произнес сквозь них:
- То, что слышала, забудь, скажись больной и не выходи из дома. Язык держи на "замке", если жизнью дорожишь.
Исаф вынул из нагрудного кармана мешочек с сапфирами и кинул через стол Нааме, камни глухо цокнули друг об друга:
- Вот возьми, здесь хватит надолго!
Наама вскинула свои прекрасные брови и, отодвинув от себя мешочек с драгоценностями воскликнула:
- Царь Шломо не просто мой царь, он еще и наполовину хетт как ты и я. Его мать приходилась мне двоюродной теткой. Я сказала тебе, чтобы помочь ему и не надо мне платы за это. Боги знают сами как благодарить, царь Шломо достойный человек.
Исаф удовлетворенно кивнул Нааме, забрал драгоценности и, встав из-за стола, сказал:
- Если твои слова подтвердятся, я и царь позаботимся о тебе. Даю слово, Наама. Прощай, мне надо идти, - добавил он. Накинув висевший рядом свой любимый серый плащ на плечи, хетт, не оборачиваясь, вышел из таверны.
Исаф перед поездкой в Яффу рассказал об этом разговоре царю Шломо. Тот ответил своему верному стражу:
- Ты хочешь стать светлее, но что такое свет без тьмы? Ночь сменяется днем, и не вечны ни тьма, ни свет. Знали бы мы, что такое день, не ведая ночи? Так же самые чистые помыслы идут об руку с неправедными. Ты сам знаешь, что делать Исаф, так ступай и делай, - приказал Шломо.
Проходя вдоль домов с густыми палисадниками, прилегавшими к порту, царь Шломо остановился. Подставив лицо ветру, который нежно затеребил его золотистые кудри, он прищурился. Вместе с запахом дождя ветер приносил и запах сырой рыбы, и аромат тины. Посмотрев на искрящееся в лучах уходящего солнца море, Иедидия зажмурился, выпустив вокруг сосредоточенных серых глаз мимические морщинки. Усиливающийся ветер понемногу беспокоил море, поднимая невысокие волны. На их гребни стаями садились большие альбатросы и, качаясь на них, издали напоминали неповоротливые белоснежные лодки. Вдоль каменного пирса стояли многочисленные лодки и корабли. Моряки в преддверии шторма накрепко привязывали их, забирая последний груз и, собираясь на ночлег в город. Пропитые яффские таверны давно ждали их, маня своими соблазнами, предлагая забыть обо всем на свете и только веселиться в окружении приятных женщин. Небо на горизонте, далеко над морем собиралось в тучи. Судя по всему, надвигалась столь редкая в этих местах гроза, несущая долгожданный дождь.
Внезапно раздалось "фьють - фьють", своим безобразным звуком разорвав предзакатную идиллию. Несколько зловещих стрел, с черным оперением одна за другой вылетели со стороны дома, стоявшего в густой оливковой роще, прилегавшей к порту. Инстинктивно, Иедидия пригнулся, при этом оттопырив пальцы правой руки, и по наитию, ориентируясь только на звук, сбил одну из смертоносных стрел с черным оперением. Она со звонким клацаньем ударилась об мостовую, выбив сноп искр. Царь моментально вскинул голову и посмотрел туда, откуда были сделаны выстрелы, но солнце почти уже лежавшее на крышах домов ослепило его, заставив отступить в тень. Вслед за этим раздался звон оружия и, с крыши спрыгнуло несколько человек с угрожающим видом кинувшиеся на царя, выкрикивая какой-то клич на своем языке.