— Да, мадам! — прошептал потрясенный граф. — Молю небо взять мою жизнь вместо вашей!
Появился Амбруаз Паре и склонился над королевой.
— Генриха! Генриха! Позовите моего сына! — вдруг закричала, задыхаясь, королева Наваррская. — Руки… руки горят…
Паре осмотрел руки королевы, а кто-то из придворных бросился разыскивать Генриха Беарнского. Жанна вновь потеряла сознание, и флакон с солями уже не помогал. Прибежал Генрих и понял, что его мать умирает. Он схватил за руку Паре и чуть слышно спросил:
— Правду, скажите мне правду, сударь! Потрясенный Паре ответил:
— Королева умирает.
Генрих опустился на колени и взял руку Жанны. Он зарыдал, а Марильяк, чье горе было безгранично, прислонился к колонне, чтобы не рухнуть на пол.
Из одного зала в другой, гася смех и радость, пронесся вопль:
— Королева умирает!
Прибежал Колиньи. Королеву окружили Конде, д'Андело и другие гугенотские вельможи. Все смутно чувствовали, что эта смерть — лишь первая из чреды тех несчастий, что обрушится на них в самом ближайшем будущем.
Страшная весть дошла и до Карла IX. Король побледнел и чуть не закричал, но устремленный на него взгляд королевы-матери заставил сына замолчать. Этот взгляд настойчиво и красноречиво рекомендовал Карлу не открывать рта. Король понял, опустил голову и коротко произнес:
— Все, праздник закончен!
Через двадцать минут все огни были потушены и Лувр, казалось, заснул.
В молельне тихо разговаривали Екатерина Медичи и Руджьери, сообщники, только что совершившие преступление.
— Что она говорила? — спросил астролог.
— Кричала, что все горит, особенно руки.
— Перчатки подействовали…
— Да, мой друг, твоя шкатулка — просто чудо!
— Да, чудо… Но как вам удалось вручить Жанне шкатулку, не вызвав при этом подозрений?
На следующий день в Париже распространился слух, что королева Наваррская скончалась от какой-то внезапной болезни, вроде смертельной лихорадки. Тем, кто удивлялся неожиданной смерти, отвечали, что одной еретичкой меньше стало, а грандиозные празднества, намеченные на день бракосочетания Генриха Беарнского с Маргаритой Французской, все равно состоятся.
VIII. Жило
С одним из героев нашего повествования, несчастным лакеем Жилло, мы расстались как раз в тот момент, когда его дядя Жиль отсек ему оба уха. Итак, бедный Жилло рухнул без сознания на сырую землю, в одном из подвалов дворца Месм.
Читатель помнит, что его любящий дядюшка спросил при этом своего хозяина, маршала де Данвиля:
— Что делать с этим идиотом? Прикончить?
— Нет! Он нам еще пригодится! — хладнокровно ответил маршал.
Пролежав некоторое время без сознания, Жилло пришел в себя. Он поднес руки к ушам, смутно надеясь, что все пережитое было лишь страшным сном, но пальцы наткнулись на тугую повязку на голове. Пока Жилло лежал, дядя сделал ему компресс из вина и растительного масла на раны, где когда-то были уши.
— Уши!.. Мои уши! — жалобно застонал Жилло. — Я изуродован… на меня теперь страшно взглянуть… Но, похоже, я не оглох! Ведь свой голос я слышу…
Жилло поднялся, покрутил головой, прислушался к собственным ощущениям. Раны ныли, но чувствовал он себя довольно сносно, словно и не пережил тех страшных минут.
Надежда вернулась к нему. Преодолевая боль, Жилло попытался подняться по лестнице, но тут открылась дверь и в подвал кто-то спустился. Это был достойный дядюшка Жиль.
«Пришел прикончить меня! — в смятении подумал Жилло. — Маршал, видно, приказал…»
Но, к великому удивлению племянника, дядя широко улыбнулся ему.
— Ну что, дружочек? Как ты себя чувствуешь?
— Да как вам сказать, дядюшка… плоховато…
— Мужайся! О тебе позаботятся, подлечат, и все пройдет!
— И вы не убьете меня?
— Глупенький! Зачем мне это? Монсеньер к тебе милостив. Он не только милостиво дарит тебе жизнь, но хочет подарить и богатство.
— Богатство… — зачарованно пролепетал Жилло.
— Ну да, дурачок! Конечно, если ты будешь верно служить монсеньеру, тогда он забудет о твоем постыдном предательстве.
— Дядюшка, дорогой дядюшка, клянусь, я все сделаю, все…
— Тем лучше. Будь предан нам, а богатство уже само плывет к тебе в руки.
Читатель помнит, что жадность была основным пороком Жилло и именно этот порок и погубил его.
— Во всем готов повиноваться вам, дядюшка! — с искренним волнением воскликнул Жилло. — Что приказывает мне монсеньер?
— Первый приказ — выздороветь!
Дядя Жиль, заботливо поддерживая племянника, привел Жилло к себе в комнату, уложил в собственную кровать и принялся самоотверженно ухаживать за ним.