Мы оказались перед мучительной дилеммой. Имеем ли мы право явить миру произведение, которое намеренно бьёт по всем культурным, религиозным и этическим нормам? Не будет ли это актом интеллектуального вандализма, безответственным шагом? Споры в редакции были яростными. Одни утверждали, что публикация подобного текста — это открытие ящика Пандоры. Другие возражали, что наша задача — не быть моральными цензорами, а давать голос даже самым странным и пугающим явлениям литературы. Мы могли бы отредактировать его, смягчить, причесать. Но чем глубже мы погружались в рукопись, тем яснее становилось: это было бы равносильно кастрации. Сила этого эпоса — в его первозданной, необузданной ярости. Убрать хотя бы один богохульный образ, заменить хотя бы одно матерное слово — и вся конструкция рухнет, превратившись из откровения в пошлый анекдот. Отнять у него эту ярость — значит убить его.
В конечном итоге мы осознали, что наша задача — не судить и не защищать, а лишь донести этот странный, пугающий голос до вас. Мы не будем пытаться объяснить, что этот текст — «яд и лекарство», или анализировать его с точки-зрения философии и психоанализа. Для этого есть блестящее, исчерпывающее эссе профессора Жана-Поля Войцеховского, которое следует далее. Он — тот Вергилий, что проведёт вас по кругам этого ада с аналитическим скальпелем в руках. Наша же роль гораздо скромнее. Мы — те портовые грузчики, что с кряхтением выкатили на свет эту сомнительную бочку. Что в ней — сокровище или чума, манифест новой свободы или бред воспалённого разума — решать исключительно вам.
Мы не обещаем, что это путешествие будет комфортным. Оно потребует мужества — интеллектуального и духовного. Эта книга заставит вас столкнуться с собственными предрассудками. Она будет оскорблять, провоцировать и, возможно, вызывать отвращение. Но мы верим, что великая литература должна не только утешать, но и пробуждать. Она должна быть не зеркалом, отражающим привычный мир, а молотом, который дробит его вдребезги.
Мы не просим вас полюбить эту книгу. Мы даже не просим вас её понять. Мы просим вас её пережить. Рискните. Загляните в эту замочную скважину. Возможно, как и мы, вы увидите там не тьму, а слепящий, невыносимый свет нового, странного рассвета.
Предисловие
Меня зовут Жан-Поль Войцеховский, и это признание должно прозвучать не как авторское введение, но скорее как эпиграф на надгробии; надгробии того интеллектуального конструкта, которым я некогда являлся. До столкновения с этим… артефактом, с этим дискурсивным событием, я влачил привилегированное, но анемичное существование в стерильном пространстве академического анализа. Моей функцией была деконструкция, элегантная таксидермия мертвых идей, консервация нарративов в формальдегиде теории. Я был главным патологоанатомом в морге западной метафизики, виртуозом препарирования властных структур в квир-литературе, убежденный, с чудовищной, непростительной самонадеянностью хирурга, что любой текст — это лишь труп на секционном столе, пассивная текстуальная плоть, ожидающая моего скальпеля. Мой magnum opus, над которым я работал в то время, назывался «Апофатика отсутствия: исследование невыраженного в маргинальных гностических культах XVII века» — труд, обещавший стать вершиной стерильной эрудиции. Я оперировал понятиями Фуко, Деррида, Лакана, полагая, что их инструментарий универсален, что им можно вскрыть и каталогизировать любой феномен, любую аберрацию человеческого духа. Я был хранителем музея концепций, отполированных до блеска и надежно изолированных от невыносимого, кричащего хаоса жизни. Моя работа заключалась в том, чтобы превращать живой опыт в мертвую букву, и я преуспел в этом, став главным некрофилом европейской гуманитаристики.
«Эпос Педро» отказался ложиться на мой стол. Он даже не оказал сопротивления; он просто проигнорировал само существование моего стола, моего кабинета, всей моей эпистемологической вселенной. Он не был объектом исследования. Он был субъектом, который начал исследовать меня. Помню, как я впервые взял в руки этот манускрипт, переданный мне с брезгливой усмешкой одним из моих аспирантов. Страницы были плотными, почти маслянистыми на ощупь, и от них исходил слабый, но навязчивый запах озона, соли и чего-то еще — запах онтологического разложения. «О, Войцеховский нашел себе новую занятную порнографию», — съязвил мой коллега, профессор Дюпон, убежденный лаканист. Я и сам поначалу видел в нем лишь курьезный образчик «низкого» жанра. Но когда я начал читать, текст оказал мне сопротивление, какого я не встречал никогда. Вместо того чтобы позволить себя деконструировать, он сам совершил надо мной акт жестокой вивисекции, проведя насильственную феноменологическую редукцию моего сознания. Он содрал с меня все культурные апперцепции, всю интеллектуальную броню, выскоблил дочиста мою черепную коробку, обнажив дрожащую, пред-языковую пустоту в самом центре моей души. Этот текст-событие продемонстрировал мне пределы анализа, трагическую недостаточность всего постструктуралистского проекта. Он явил мне то, что Лакан называл «Реальным» — не как концепт, о котором можно рассуждать, но как травматическое вторжение, как слепящий свет, который сжигает сетчатку разума.