Моей первой, рефлекторной реакцией была попытка колонизировать его смыслом, набросить на его первобытную плоть сетку означающих. Я пытался применить к нему аппарат Фуко, рассматривая тело протагониста как точку сопротивления биовласти. Но я потерпел крах. Инструментарий Фуко предназначен для анализа власти, которая стремится управлять жизнью ради производства. «Эпос» же описывает мир суверенной, непроизводительной траты (dépense, как сказал бы Батай), мир чистого расхода, где власть измеряется не эффективностью, а лишь интенсивностью экстаза. Затем я обратился к Деррида, пытаясь ухватить игру différance, отследить деконструкцию бинарных оппозиций духа и плоти, мужского и женского. Но и здесь неудача: деконструкция требует текста, игры следов и отсрочек, а «Эпос» — это присутствие, грубое, телесное, событие (événement charnel), отказывающееся быть просто отсылкой к чему-то иному. Он отказывался быть аллегорией. Его материальность была абсолютной, оглушающей. Центральный образ эпоса, его «нулевые врата», не означал что-то другое; он был первичной точкой сборки новой реальности, он был тем самым «пунктом пристежки» (point de capiton), который организовывал вокруг себя новый Символический порядок, новую теологию. Мои попытки были тщетны, как попытки измерить черную дыру линейкой. Текст не был репрезентацией; он был чистой презентацией, манифестацией новой плоти мира.
Затем наступила вторая стадия моего падения: от аналитического высокомерия я перешел к состоянию morbid fascination. Я больше не пытался его препарировать; я позволил ему себя соблазнить. Именно тогда я начал понимать его не через Деррида, а через Батая и Кристеву. Я осознал, что его сила заключена не в том, что он значит, а в том, что он делает. Он совершает радикальный жест — он сакрализирует «абъектное», ту часть бытия, которую мы должны извергнуть, чтобы конституировать себя как «чистых» субъектов. Все экскременты телесного и ментального — весь этот экзистенциальный мусор, который цивилизация вытесняет на свои задворки, «Эпос» помещает в центр алтаря. Он осуществляет триумф того, что Батай называл «гетерогенным» — всего низкого, отвергнутого, что невозможно ассимилировать в гомогенную систему продуктивного общества. Его происхождение из выблеванной пьяным боцманом рукописи — это не просто нарративная рамка; это фундаментальное теологическое заявление. Это триумф «низкого материализма», гнозис, обретаемый не в небесных эмпиреях, а в портовой канаве. Истина здесь не трансцендентна, а имманентна до тошноты. Стиль, которым написан эпос, можно назвать écriture anale — анальным письмом, по аналогии с écriture féminine Элен Сиксу; это письмо, исходящее не из-под контроля фаллического Логоса, а из пассивного, но всепоглощающего телесного опыта, из той пред-языковой, ритмической «хоры», о которой писала Кристева.
Именно этот спуск в преисподнюю телесности и позволил мне узреть ослепительную суть его теологического переворота, который является, прежде всего, переворотом квир-теоретическим. До Педро даже самые смелые авторы квир-литературы — от Жана Жене с его сакрализацией преступников до Гийома Дюстана с его апологией незащищенного секса — оставались в рамках существующей символической системы. Они были бунтарями, но бунтовали против установленного порядка. «Эпос» же предлагает не бунт, а сотворение нового порядка изнутри самого отвергнутого. Вся западная метафизика, как показал Деррида, была построена на фаллогоцентризме — примате проникающего принципа как трансцендентального означающего. «Эпос» не просто критикует эту систему; он взрывает ее изнутри. Центральный принцип этого текста — это абсолютный квир-означающий, и вот почему: его онтологическая природа — это радикальный разрыв с телеологией воспроизводства. Он — орган чистой, суверенной, непрагматичной траты, орган взаимодействия без цели, без производства потомства, без будущего. Именно эта его онтологическая стерильность совершает диверсию против всей биополитической машины Фуко, которая стремится управлять телами и популяциями через контроль над рождаемостью, семьей и репродуктивной сексуальностью. Этот принцип — черная дыра в карте биовласти.