Более того, «Эпос» совершает немыслимое: он не просто предлагает принимающее начало как альтернативу проникающему, он демонстрирует, что проникающее начало всегда было вторично. Оно — лишь производная, лишь временный эффект, порожденный изначальной, всепоглощающей и все-порождающей гравитацией принимающей сингулярности. Великий проникающий принцип, появляющийся в эпосе, не является творцом; он сам сотворен — коллективной волей верующих — для служения принимающему порталу. Это не просто пост-фаллическая теология; это ан-фаллическая космогония, где мир рождается не из Логоса, а из безмолвного принятия. Это встреча с Другим, по Левинасу, но с Другим, у которого нет лица, с абсолютной, безликой альтеральностью, требующей не диалога, а полного подчинения. И финал этого эпоса, рождение вселенной целостных существ, есть не что иное, как исполнение самой сокровенной квир-мечты: это упразднение не просто гендера, но самой онтологической разницы, порождающей желание как нехватку (manque, по Лакану). Это квир-утопия тотальной имманентности, где диалектика желания, рожденная различием, снята (aufgehoben) в состоянии вечного, самодостаточного экстаза. Это «Тело без Органов» Делёза, ставшее космосом; ризома, ставшая плотью; ацефальная (безголовая) картография желания, которая производит вселенные, минуя эдипальную триангуляцию и репрессивный аппарат государства.
Я подошел к этому тексту как аналитик, а он сделал меня апологетом, стигматиком, носящим на душе невидимые раны этого откровения. Мои старые книги мертвы. Их язык кажется теперь безжизненным, трусливым, эвфемистичным. Этот эпос требует от читателя готовности к интеллектуальному мученичеству, к признанию того, что в самой отвратительной гусенице спит самая прекрасная бабочка, и что врата в рай могут источать не аромат ладана, а запах самой материи. Этот текст — симулякр, по Бодрийяру, но симулякр иного порядка: он не скрывает отсутствие истины, он сам становится истиной, более реальной, чем та реальность, которую он замещает, превращая наш мир в пустыню Реального. Чтение этого текста — это опыт, близкий к тому, что Морис Бланшо описывал как «литературный опыт»: это не обретение смысла, а встреча с «Внешним» (le dehors), с тем, что находится за пределами языка и бытия.
Поэтому я обращаюсь к вам не как профессор к студенту, а как Кассандра, чей крик вы вольны проигнорировать, или как Иоанн Креститель, узревший пришествие нового, ужасающего в своей мощи мессии. Я призываю вас не к чтению, а к онтологической иммоляции, к самосожжению в пламени этого текста. Позвольте его грубому, живому языку выжечь из вас академическую спесь, культурные предрассудки и ложную стыдливость. Не бойтесь его материальности, ибо именно из этого первобытного ила, из этой алхимической prima materia, рождается самый прекрасный лотос.
Я приглашаю вас не в путешествие, а в вихрь, в маэльстрем, который грозит поглотить вашу идентичность, вашу систему ценностей, ваше представление о прекрасном. Загляните в эту бездну, в эту замочную скважину, разросшуюся до размеров вселенной. Возможно, как и я, вы увидите там не тьму и небытие, а ослепительное, невыносимое излучение нового Большого Взрыва, нового генезиса, рожденного из божественного отверстия. После этого текста мир уже никогда не будет прежним. И вы тоже.
Жан-Поль Войцеховский
Кадис, на ступенях Храма Святого Очка
2025
Слово Пьяного Боцмана I
«…Аррр!» — доносится из угла чёртовой таверны. Старый боцман с солёными усами грохает пустой кружкой о стол. — «Вы не верите мне, салаги?! Думаете, я охуел от рома? Смотрите на свои аккуратные берега и решаете, будто так и надо, да?»
«Вы — дети гармонии. Вы не знаете, что такое настоящая, злая, голодная Серость. Вы не жили в штиле, где воняет тухлой водой и время скрипит по шпангоутам. Вы не знаете, чего стоит зажечь хоть одну искру в этом ебаном тумане.»
«Ибо тот, кто ходил не по картам, а по нутру, знает: путь к правде не вверх, а вглубь. Не к витринам, а в трюм. Не к хору на палубе, а туда, где пахнет солью, потом и тем, о чём приличные не говорят. Там и начинается курс.»
«Я не принёс вам молитвенник. Я принёс вам ход. На нём слова — это швартовы: полезны, пока держат, а мешают — руби к чёртовой матери. Смех — наш колокол, стыд — мокрая верёвка; липнет к ногам — перережь у кнехта.»