«И пусть какой-нибудь умник шепнёт: “Грязно, пошло”. Да пошёл он на хуй со своей мятой. Это не грязь — это соль. Она печёт язык, зато вымывает ложь. Кто хочет пахнуть ладаном — в храм, кто хочет дышать — за мной, к форштевню.»
«Это будет песнь не для витрин. Это будет песнь шторма, спетая языком палубы: доски, канаты, мокрый смех. Здесь ответы не разговаривают — они случаются. Услышишь — не ушами. Поймёшь — не головой.»
«Начнёт мутить — блюй за борт и держи курс. Захочется вернуться — вернёшься, порт никуда не денется. Только ты уже будешь не тот. И это, сука, правильно.»
«Теперь ты знаешь достаточно. Остальное — увидишь. Я был там. Я видел такое, от чего карту выворачивает наизнанку.»
«Аррр! — орёт старик, поднимая кружку. — За шторм! За тех, кто не отведёт взгляд, когда начнётся правда!»
Книга Первая: Смертный Сосуд
I. Дитя Канавы
1. В начале была Серость. Мир без страсти, где не было ни хуя, ни пизды, а лишь тлен и ожидание. И в этой серости судьба ковала свой главный инструмент, своё самое грязное и великое творение, ибо даже боги устали от скуки.
2. Эта Серость была не отсутствием цвета, но отсутствием сути. Она была тяжелой, как мокрая парусина, и липкой, как застывший жир.
3. Она пропитывала камни, воду и души людей, делая их мысли блеклыми, а желания — пресными. Рыбаки молча чинили сети, шлюхи без стонов раздвигали ноги, а ром в тавернах был разбавлен водой и тоской.
4. Мир ждал толчка, искры, которая зажгла бы в нём пожар страсти, пусть даже самой извращённой. Ибо даже боль лучше, чем вечное ничто.
5. На гниющих причалах Кадиса, в вони рыбьих потрохов и пролитого рома, родился мальчик. Мать его, портовая шлюха, чья пизда знала больше моряков, чем океан — кораблей, выплеснула его в канаву в штормовую ночь и нарекла Педро.
6. Никто не отметил его рождения. Шторм выл, как раненый зверь, заглушая слабый писк новорожденного. Вода в канаве была холодной, как поцелуй покойника. Мир принял его с полным и абсолютным равнодушием.
7. Его первым вздохом был не воздух, а смрад гниющей рыбы и дешёвого джина. Его первым одеялом стали мокрые, грязные тряпки, выброшенные из таверны «Пьяный Кракен».
8. Судьба не дала ему ничего, кроме жизни, но в этой жизни уже был заложен потенциал, подобный семени мирового древа, упавшему в кучу навоза.
9. Детство его прошло под столами таверн, где он доедал объедки и слушал пьяные бредни о сокровищах и морских чудищах. Его игрушками были крысы и пустые бутылки, а колыбельной — матерная ругань матросов.
10. Он научился быть невидимым, растворяться в тени, становиться частью грязи под ногами. Эта невидимость стала его первой защитой и первым учителем.
11. Он рос хилым и незаметным, но в нём таилась аномалия, божественная шутка. Его очко было не просто дыркой для говна, а эластичной бездной, способной к немыслимому расширению.
12. Эта аномалия была не физической, но метафизической. Пространство внутри него изгибалось, подчиняясь законам, которые ещё не были написаны.
13. Впервые он познал свой дар, пытаясь спрятать украденный кочан капусты от стражников. Кочан вошёл целиком, не причинив боли, и исчез в неизведанной глубине.
14. Он не почувствовал ни растяжения, ни дискомфорта. Лишь лёгкое ощущение наполненности и тайны, словно он проглотил не овощ, а звезду.
15. С этого дня Педро начал исследовать свой дар. Сначала это были камни с мостовой, потом бутылки из-под рома, потом целые буханки хлеба. Он понял, что его задница — это не просто выход, а вход в иное, непонятное пространство.
16. Каждый предмет, поглощённый им, словно рассказывал ему свою историю, делился своей сутью. Камень говорил о вечности, бутылка — о пьяном забвении, хлеб — о голоде и жизни.
17. Он был одинок. Другие дети дразнили его, не зная его тайны, но чувствуя его странность. Они играли в пиратов, а он сидел в стороне, молча тренируя свой сфинктер, сжимая и разжимая его, пока мышцы не стали крепче корабельных канатов.
18. Его одиночество было его святилищем. В тишине он познавал себя, свою внутреннюю бездну, свой уникальный и постыдный дар.
19. Мальчишки хвастались, кто дальше плюнет, а Педро мог незаметно спрятать в себе всю их добычу, будь то яблоко или мёртвая чайка. Его очко было его единственным другом и секретом.
20. Он не гордился этим. Он просто принимал это как данность, как горб у горбуна или слепоту у слепца. Это было его проклятие и его единственное достояние.
21. Он слушал пиратские поговорки в тавернах, и одна засела в его голове: «Настоящий клад не в сундуке, а в трюме». Он чувствовал, что его трюм был глубже, чем у любого корабля.