Он отбросил бумаги и подполз к стене с чертежами. Он водил пальцами по схемам, счищая слой пыли и копоти. Здесь было изображено нечто монументальное: гигантская сфера, испещренная концентрическими кругами, и потоки энергии, бьющие из нее. В нескольких местах на схеме красовался тот же роковой символ — Ε. Рядом с одним из узлов схемы чья-то рука вывела уже знакомым красным то ли предупреждение, то ли диагноз: «Разрушение неизбежно. Протокол "Эпсилон" — последняя мера.»
«Последняя мера». От этих слов по спине пробежал холодок.
Он отполз к разбитой центральной капсуле. Заглянул внутрь через зияющую дыру в ее корпусе. Там, среди оплавленных кристаллов и обгоревших микросхем, он увидел несколько стеклянных ячеек. В большинстве из них ничего не было, кроме пепла. Но в одной... в одной лежал искривленный, почерневший металлический предмет, отдаленно напоминающий пистолет или инструмент. Он потянулся за ним, но едва пальцы коснулись обугленной поверхности, предмет рассыпался в прах.
Отчаяние начало подбираться к горлу, острое и кислое. Он хватал обрывки, но мозаика не складывалась. Он видел симптомы, но не видел болезни. Слышал эхо взрыва, но не видел бомбы.
Он в ярости стал метаться по лаборатории, пиная разбросанный хлам. Он опрокинул ящик с какими-то стеклянными шариками, которые, рассыпавшись, замерцали тусклым светом и погасли. Он сорвал со стены потемневший экран, но за ним зияла лишь пустота и перегрызенные провода.
И тогда его взгляд упал на единственное место, которое еще не было осмотрено — узкую, почти скрытую завалом щель под одним из рухнувших стеллажей. Собрав последние силы, он оттащил тяжелую металлическую конструкцию в сторону с скрежетом, сорвав с ладоней свежие волдыри.
За ним был небольшой, опечатанный отсек. Дверца была сорвана с петель и висела криво. Внутри лежал один-единственный предмет: маленький, кубический черный кристалл, покрытый слоем пыли. Он не светился.
С затаив дыхание Эпсилон протянул руку и поднял его. Кристалл был холодным и невесомым. Он повертел его в руках, ища кнопки, разъемы, хоть какие-то признаки жизни. Ничего.
Это была последняя зацепка. Последний шанс. И он был мертв.
Ярость, страх и беспомощность, наконец, прорвались наружу. С низким, звериным рычанием он изо всех сил швырнул кристалл в стену.
Тот ударился о потемневший металл с сухим, безжизненным щелчком и отскочил обратно на пол, покатившись к его ногам.
И в этот миг, от удара или от отчаяния, что-то щелкнуло.
На гладкой поверхности кубика вспыхнула единственная крошечная голубая точка. Она горела ровно, холодно, как звезда в кромешной тьме. Прямо под ней возникла едва видимая надпись на том самом языке, который он теперь ненавидел:
> Инициализация...
> Сканирование...
> Приветствуем, Эпсилон.
Голубая точка обратилась на него, безжалостная и бездушная, как око судьбы.
Эпсилон застыл, парализованный. Его собственное дыхание показалось ему оглушительно громким. Весь мир сузился до этой микроскопической светящейся бусинки. Это был не просто свет. Это было признание. Обращение. Подтверждение всего самого ужасного, что он успел предположить.
Приветствуем, Эпсилон.
Слова эхом отдавались в пустоте его черепа. Они звучали не как приветствие. Они звучали как приговор. Как констатация факта системой, для которой он был всего лишь переменной, кодом, вернувшимся в зону действия.
Его сердце бешено колотилось, гнало по жилам ледяную кровь. Инстинкт кричал: «Отшвырни! Уничтожь!». Но рука не слушалась. Медленно, почти против воли, он протянул дрожащие пальцы и поднял кристалл. Он был все таким же холодным и безжизненным на ощупь, лишь крошечная точка на его поверхности пылала ледяным огнем.
Что ты? — пронеслось в голове. Что ты от меня хочешь?
Он повертел кубик в руках, тряся его, проводя пальцами по граням, пытаясь найти невидимую кнопку, датчик, хоть что-то.
— Говори! — его собственный голос прозвучал хрипло и непривычно громко, пугая его самого. — Что значит «Эпсилон»? Что здесь произошло?