Равнина, простирающаяся до самого горизонта, была погребена под слоем непроглядной, движущейся тьмы. Не ночной темноты. Это была живая пелена, клубящаяся, как черные масляные волны, поглощая очертания руин, гор, всего. Лишь кое-где из этого мрака вырывались остроконечные вершины мертвых гор, похожие на обглоданные кости гигантов, торчащие из черной смолы. Небо… небо было не лучше. Оно висело низко, удушающе близко, затянутое вязкой, мерцающей пеленой, что он видел при пробуждении. Но теперь, с высоты, ее масштаб был чудовищным. Она пульсировала слабым, больным светом изнутри – фиолетовым, зеленоватым, багровым – как гигантский синяк на теле планеты. Иногда в толще туч вспыхивали огромные, молчаливые зарницы – не освещающие, а лишь на мгновение подсвечивающие изнутри чудовищные, бесформенные формы, плывущие в вышине.
Пространство было искажено. Он видел, как вдалеке, над особенно густым скоплением тьмы, воздух дрожал и трескался, образуя гигантские, вертикальные черные шрамы, похожие на застывшие удары молний. От них тянулись мерцающие фиолетовые прожилки, как кровеносные сосуды порчи, пронизывающие небосклон. Возле одной такой трещины висела целая глыба скалы, опрокинутая вверх дном, вопреки гравитации, медленно вращаясь в пульсирующем сиянии аномалии.
Тишина. Но не мирная. Это была тяжелая, гнетущая тишина ожидания. Воздух, даже здесь, в относительном укрытии, вибрировал тем же невыносимым напряжением. Он чувствовал его кожей, слышал высокий, едва различимый гул в ушах – словно сама планета стонет под гнетом чуждой силы. Пахло озоном, гарью и… пустотой. Чувственной пустотой, лишенной жизни.
Ни огоньков. Ни движения, кроме медленного клубящегося мрака и пульсации больного света. Ни признаков цивилизации, кроме сломанных, поглощаемых тьмой остовов, которые лишь угадывались вдали, как надгробия забытого мира.
Одиночество. Оно обрушилось на Эпсилона с новой, сокрушительной силой. Он был песчинкой. Затерянной, безымянной (даже имя "Эпсилон" казалось сейчас мелким и бессмысленным), брошенной на растерзание в этом бескрайнем море мрака и искаженной реальности. Безнадежность сжала горло холодной рукой. Что он мог сделать? Куда идти? Зачем бороться в мире, который явно умер, а теперь лишь корчился в агонии под властью этой черной, пульсирующей заразы?
Он прижался спиной к холодной скале, сжимая осколок так, что тот впился в ладонь. Боль была слабым, но реальным ощущением. Единственно реальным. Внезапно, вдалеке, на фоне одной из пульсирующих черных туч, он увидел движение. Не клубящийся туман. Нечто большое, угловатое, плывущее в вышине, окутанное клубками темной субстанции. Оно медленно скользило в сторону гигантской вертикальной трещины, и на миг Эпсилону показалось, что он видит огни… нет, не огни. Фиолетовые глазницы чего-то невообразимо огромного и мертвого, плывущего по воле аномальных течений. Или живущего в них?
Снизу, откуда-то с равнины, донесся звук. Не визг его преследователя. Низкий, протяжный стон, словно стонала сама земля. Или что-то, пробивающееся сквозь ее корку. Звук длился несколько секунд и затих, оставив после себя еще более зловещую тишину.
Эпсилон закрыл глаза. Но картина бесконечного мрака, искаженного неба и всепоглощающей пустоты стояла перед ним ярче, чем когда он смотрел. Он был не просто беспамятным. Он был последним. Последним свидетелем агонии мира. Последним, кто дышал этим отравленным, напряженным воздухом. Последним, кто чувствовал этот леденящий ужас перед масштабом катастрофы.
Тишина пещеры сгущалась, давя тяжелее камня. Эпсилон оторвал взгляд от апокалиптического пейзажа, словно ожог. Его пальцы, почти онемевшие от холода и напряжения, нащупали острые грани в кулаке. Осколок. Он разжал ладонь, впуская тусклый свет снаружи.
Обломок темного, почти непрозрачного материала, похожего на обгоревшее стекло или застывшую смолу. Края – неровные, опасные. И на одной плоскости – четкие, геометрические символы: Ε ψ ι λ ο ν. Они казались чуждыми, искусственными, как руны инопланетного механизма.
Эпсилон. Шепот сорвался с губ сам собой, едва слышный, хриплый. Почему? Вопрос висел в холодном воздухе убежища. Почему этот набор линий вызвал у него именно этот звук? Почему он уверен, что это его имя? Не кличка, не титул, а имя? В пустоте памяти не было ответа. Только слепая, инстинктивная уверенность, как знание, что огонь обжигает, даже если никогда его не видел.