Он перевернул осколок, водя подушечкой большого пальца по холодной, гладкой поверхности вокруг символов. Откуда он? Часть какого-то устройства? Оружия? Знака отличия? Оберега? Материал был странным – не камень, не металл, не дерево. Что-то… иное. Технология старого мира? Или нечто большее? Его пальцы сжали осколок крепче, пытаясь выжать из него память, хоть проблеск. Ничего. Только холод и острые углы, впивающиеся в кожу.
Что это значило? Раньше, в адреналиновом угаре бегства, имя казалось якорем, клочком идентичности. Теперь, перед лицом бескрайнего, мертвого хаоса, оно выглядело жалкой, бессмысленной деталью. Что значило имя в мире, где стерты города, перевернуты небеса, а сама реальность трещит по швам? Что значило быть Эпсилоном, если не было никого, кто мог бы это имя произнести, вспомнить, оплакать? Если не было контекста, истории, человека, стоящего за этим именем?
Он посмотрел на символы. Ε ψ ι λ ο ν. Буквы? Цифры? Код? Возможно, когда-то это означало что-то важное. Звание ученого. Серийный номер солдата. Позывной разведчика. Или просто метку на могиле, которую еще не выкопали. Теперь это был лишь кусок мусора. Артефакт мертвой цивилизации, такой же бесполезный, как оплавленные руины внизу. Единственное его значение – это боль, которую он причинял, впиваясь в ладонь, и горькое напоминание о том, что у него было имя, а значит, было прошлое, навсегда потерянное в том белом свете, что мелькал в обрывках беспамятства.
Имело ли это смысл? Эпсилон поднял глаза, глядя сквозь узкий вход на пульсирующее, больное небо. На черные шрамы, рвущие ткань реальности. На бескрайнее море живой тьмы. Нет. Ответ пришел холодный и окончательный, как удар камня. Ни имя, ни осколок, ни он сам – ничто не имело смысла в этом новом порядке вещей. В порядке чистого, всепоглощающего уничтожения. Он был призраком, застрявшим между жизнью, которую забыл, и смертью, которая не спешила его забрать окончательно. Его имя – это эпитафия для человека, которого больше не существовало.
Он швырнул осколок в темный угол пещеры. Тот звонко стукнулся о камень и замер, лишь слабо отражая гнилостный свет снаружи. Пустота внутри Эпсилона разрасталась, заполняя все уголки, вытесняя даже страх. Что оставалось? Ждать, пока черная слизь найдет его лазейку? Или выйти навстречу мраку, просто чтобы перестать чувствовать эту ледяную, бессмысленную пустоту?
Эпсилон. Имя эхом отозвалось в его сознании, теперь уже не как клич, а как последний вздох того, кем он был. Или думал, что был. В мире без прошлого и будущего, имя было не началом, а эпитафией, выгравированной на осколке разбитого зеркала его души.
Осколок и Пустота
Холод камня проникал сквозь тонкую ткань того, что осталось от его одежды. Но холод был ничто по сравнению с внутренней ледяной пустотой, что заполнила Эпсилона после броска осколка. Он сидел, прислонившись к шершавой стене пещеры, поджав колени, и смотрел в темноту, где исчез тот кусок темного материала с выгравированным именем. Тишина снаружи была не тишиной мира. Это была тишина могилы, прерываемая лишь далеким, нечеловеческим гулом искаженной атмосферы и его собственным, прерывистым дыханием.
Боль пришла позже. Сначала незаметная под адреналином бегства и гнетом отчаяния, теперь она заявила о себе во весь голос. Каждая царапина, оставленная падением и острыми обломками, горела. Глубокий ушиб на боку пульсировал тупым, нытьющим огнем при каждом вдохе. Голова раскалывалась – от удара? От истощения? От самого вида этого мертвого мира? Неважно. Боль была реальностью. Как холод. Как голод, который начал скручивать пустой желудок тугим узлом. Но хуже всего была жажда. Сухость во рту стала невыносимой, язык прилипал к небу, горло сжималось спазмом. Он сглотнул – горько, больно, без капли слюны.
Истощение, наконец, накрыло его, как черная волна. Тело, доведенное до предела болью, холодом, страхом и бегством, отказалось служить. Веки стали свинцовыми. Сознание поплыло. Он рухнул на бок, подстелив под голову согнутую руку, и погрузился не в сон, а в бездну беспамятного забытья.
Кошмары не имели формы. Это были ощущения: падение в бесконечную черную пустоту; безумный визг, разрывающий тишину; щупальца холодной, липкой тьмы, обвивающие горло; всепроникающий шепот, звучащий не в ушах, а прямо в костях, на языке, который он не мог понять. И белый свет. Всегда этот ослепительный, очищающий, а потом уничтожающий все белый свет. Он просыпался (если это можно было назвать пробуждением) рывком, в холодном поту, с бешено колотящимся сердцем, хватая ртом густой, мертвый воздух пещеры. Потом снова проваливался, и цикл повторялся. Время потеряло смысл. Минуты, часы – все смешалось в одном долгом акте агонии.