Искажения. Они висели в воздухе, как мираж, но были смертельно реальны. Стабильные зоны порчи:
Дрожащие пятна: Пространство колыхалось, как вода, искажая все, что было за ним. Пройти сквозь? Слишком рискованно. Он обходил их стороной, чувствуя, как волосы на руках встают дыбом от статического гула, исходящего от этих мест.
"Стеклянные" поля: Участки, где земля и воздух казались покрытыми невидимым хрупким слоем. Шаг – и раздавался звук, похожий на звон бьющегося стекла, а под ногой открывалась трещина, из которой вырывался клуб ядовитого, фиолетового пара. Он научился их замечать по едва заметному мерцанию и шел, затаив дыхание.
Гравитационные аномалии: Это было хуже всего. Острова руин, огромные обломки зданий, целые секции мостовых, висели в воздухе. Одни – неподвижно, застыв в неестественном равновесии. Другие – медленно вращались, скрипя и поскрипывая, как корабли-призраки. Иногда с них падали куски бетона или металла, с грохотом разбиваясь о землю внизу. Однажды он увидел, как целая башня, висевшая под углом 45 градусов, вдруг рухнула вниз с оглушительным ревом, поднимая тучи ядовитой пыли. Он смотрел на это с пустым равнодушием. Смерть была везде. Это была лишь одна из ее масок.
Он искал. Бессознательно. Отчаянно. Глаза, воспаленные от едкого воздуха и недосыпа, скользили по руинам, по мертвой земле, по искаженному небу. Что? Что он мог найти здесь? Воду? Да. Прежде всего воду. Но даже следов ручья, лужи не было видно. Пищу? Что могло быть съедобным в этом кошмаре? Странные грибы, светящиеся ядовитым зеленым? Плесень на камнях? Знаки жизни? Хоть что-то, что говорило бы, что он не последний? Отпечаток ботинка на пыли? Погасший костер? Обрывок ткани? Ничего. Только бесконечные следы разрушения и всепроникающая аномальная порча.
Одиночество стало физическим грузом, давящим на плечи. Оно звенело в ушах гулкой тишиной, нарушаемой лишь скрипом летающих руин, далекими стонами земли и его собственным хриплым дыханием. Оно отражалось в черных, мертвых окнах оплавленных зданий. Оно жило в его голове, где пустота памяти теперь усугублялась пустотой мира.
Осколок. Он лежал в кармане, тяжелый и холодный. Иногда Эпсилон сжимал его в кулаке, чувствуя боль от острых краев. Эпсилон. Имя было крюком, зацепившимся за край пропасти, в которой он висел. Оно не давало ответов. Не давало сил. Оно лишь напоминало о вопросе без ответа: Кто я был? И почему я остался? В мире, где не осталось ничего, к чему можно было бы привязать это имя, оно висело в пустоте, как один из тех парящих обломков.
Он шел. Солнца не было. Луны не было. Только вечное, пульсирующее марево. Время потерялось. Он мерял его болью в ногах, приступами головокружения от жажды, количеством обойденных аномальных зон. Он спал урывками, прижимаясь спиной к наименее подозрительным на вид руинам, просыпаясь от каждого шороха, от каждого странного звука в далеком мраке. Сны приходили редко, но когда приходили, это был все тот же белый свет и чувство падения.
Однажды, перебираясь через груду оплавленного металла, он поскользнулся на липкой, светящейся плесени. Рука инстинктивно рванулась в карман, сжимая осколок, когда он падал. Он упал на колени, больно ударившись о металлический выступ. Боль пронзила тело, но пальцы сжали осколок еще крепче. Он не мог его потерять. Даже если это было все, что у него было. Даже если это было ничто.
Он поднялся, вытер грязь со лба тыльной стороной руки, оставив светящийся багровый след. Перед ним расстилалась очередная бескрайняя равнина, уходящая в пульсирующую мглу. Руины здесь были мельче, словно стертые в пыль. Кое-где из земли торчали лишь одинокие, искривленные металлические штыри, как кости гигантов. Вдалеке, на горизонте, темнела стена чего-то. То ли горный хребет, то ли чудовищное нагромождение обломков, слившееся в единую, угрожающую тень. Или просто еще одна, особенно плотная аномалия?
Не было сил думать. Не было сил чувствовать что-либо, кроме жажды, боли и глухой, всепоглощающей пустоты. Но ноги, повинуясь слепому инстинкту выживания, понесли его вперед. К этой тени. К этой иллюзии точки на карте, которой не существовало. Потому что идти назад было некуда. А стоять на месте – значило умереть.
Дни (если их можно было назвать днями) слились в одно долгое, мучительное блуждание по спине мертвого мира. Жажда выжгла горло дотла, превратив каждый глоток едкого воздуха в пытку. Голод скручивал желудок пустыми спазмами. Ноги были ватными, каждый шаг давался через боль в старых ранах и новые ссадины от падений на оплавленный, неровный грунт. Пустота внутри росла, заполняя все, кроме базового, животного инстинкта: шагнуть еще раз.