Но почему тогда пальцы так знакомо лежали на металле? Почему эти буквы отзывались внутри чем-то глубинным, чего не могли вызвать просто случайные символы?
Он медленно поднял голову, оглядывая лабораторию. Его взгляд скользнул по разбросанным листам с формулами, по схемам на стенах. И тут его осенило.
Эпсилон.
Что, если это не имя? Не имя человека.
Проект «Эпсилон», — прошептало что-то в глубине его сознатия, и звучало это куда правдоподобнее, чем любое личное имя.
Подразделение «Эпсилон».
Корпорация «Эпсилон».
Серийный номер. Кодовое название эксперимента. Класс опасности.
Мысли закрутились вихрем, пытаясь найти менее ужасное объяснение.
Я был частью этого. Но кем? Ученым? Телохранителем? Уборщиком? Подопытным?
Он посмотрел на разорванный защитный костюм. Кто его носил? Тот, кто проводил опыт? Или тот, на ком его проводили? Этот скелет — жертва или виновник?
«Эпсилон» — это то, что здесь происходило. А я... я продукт этого. Побочный эффект. Ошибка системы, которая чудом выжила и выползла на свет.
Эта мысль была почти облегчением. Быть пешкой, винтиком в машине апокалипсиса — менее страшно, чем быть ее инженером.
Но чем дольше он смотрел на жетон, тем сильнее становилось другое, иррациональное знание. Оно шло не из мозга, а из самой плоти, из костей, из каждого шрама. Это была уверенность, древняя и непреложная, как знание, что солнце встает на востоке.
Это было его имя. Его личный идентификатор. Его клеймо.
И этот скелет в разорванном костюме... это был он. Не метафорически. Буквально. Он смотрел на свои собственные останки.
Логика рухнула. Разум отказался обрабатывать это. Как он может быть мертв и жив одновременно? Клон? Реинкарнация? Дух, вселившийся в новое тело? Аномалия, породившая свою собственную пародию на жизнь из энергии разрушенного мира?
Пустота в его памяти вдруг не заполнилась образами, а зазвенела леденящим ужасом. Она была не просто пустой. Она была дверью, за которой скрывалось нечто такое, чего он боялся узнать больше, чем самой смерти.
Жетон выпал из его ослабевших пальцев и с глухим стуком упал на пол рядом с костями. Эпсилон отпрянул, как от раскаленного железа, и рухнул на колени.
Он был не просто последним выжившим. Он был призраком, осужденным ходить по руинам своего же апокалипсиса. Его имя было не надеждой. Оно было вопросом, обращенным в пустоту: Что ты такое?
И самый страшный ответ, который шептал ему каждый осколок стекла, каждый обгоревший лист бумаги в этой проклятой лаборатории, был: Ты — Катастрофа. И твое пробуждение — это только начало.
Тишину, разорванную его беззвучным криком, снова поглотила пыль. Эпсилон сидел на коленях, вперившись в жетон, лежавший между ним и его собственными останками. Диссонанс медленно переплавлялся в леденящее, неопровержимое знание. Это был он. Каким-то немыслимым, чудовищным образом — это был он.
Но одного знания было мало. Его разум, оглушенный открытием, теперь жаждал деталей. Контекста. Ответа на вопрос «как?» и «почему?». Словно найдя их, он мог бы отменить сам факт этого кошмара.
С подавленным стоном он поднялся на ноги, игнорируя протест мышц. Его движения были резкими, лихорадочными. Он больше не был просто выжившим. Он был следователем на месте своего собственного преступления.
Он начал с того, что было ближе всего — с разорванного защитного костюма. Он перевернул обломки ткани и полимерной брони. Никаких карманов, никаких нашивок, кроме стандартных предупреждающих символов, которые ничего ему не говорили. Ткань на спине была не просто разорвана — она была частично растворена, будто облитая сильной кислотой, края оплавлены и почернели.
Он отшвырнул обломок и принялся рыться в ближайшей груде бумаг. Его руки, дрожа, перебирали листы. Одни были исписаны столбцами цифр и странных, угловатых символов, в которых он с ужасом узнавал отдельные элементы своего имени. Другие представляли собой сложные графики, где кривые линии взмывали вверх до пиковых значений и затем обрывались. На многих листах были крупные, панические пометки на полях, сделанные темно-красным — чернилами? или чем-то другим? Он пытался вчитаться, но смысл ускользал, оставляя лишь ощущение надвигающейся катастрофы. «Нестабильность...», «Обратный отсчет...», «Сдерживание падает...» — обрывки фраз кружились в голове, не складываясь в картину.