- Не принципиально, Анна. Я ведь совсем ничего тут не знаю, - я сдвинулся вправо, пропуская недовольно пыхтящую орчанку: оказалось, что я уже секунды три загораживаю ей проход. - Однако, хотелось бы чего-нибудь очень местного, и как можно более старого. Сами понимаете, если кафе существует на одном и том же месте хотя бы лет тридцать, там должно быть, по меньшей мере, интересно.
- Тогда я точно знаю, куда нам идти! - просветлела задумчивым лицом девушка Анна Стогова. - Тут недалеко, на проспекте Ленина. В этом кафе еще совсем маленьким мальчиком угощался мороженым мой дед!
Идти было недалеко: буквально два квартала, четверть часа неспешным шагом. Кафе оказалось, скорее, небольшим рестораном, разделенным на две зоны: в первом лакомились сладостями юные щенки советских граждан, во втором — солидно обедали товарищи постарше. В этой, второй, части кафе и оказался оккупированный нами столик.
Есть было вкусно, разговаривать с набитыми ртами — невоспитанно, поэтому я смотрел в окно. За окном, по относительно неширокой улице, изредка проезжал одинокий эсмобиль, по ту сторону дороги росло несколько удивительно тонких и кривых деревьев, за деревьями просматривался небольшой, но явно героический, памятник: кто-то на камне с занесенным над головой мечом.
Монумент этот заинтересовал меня даже больше, чем вкуснейший рыбный суп: тем более, что сам суп уже закончился.
- Анна, скажите, Вы же местный, судя по всему, житель? - я вежливо дождался, когда переводчик покончит со своей порцией, и решил обратиться к ее памяти и опыту.
Девушка Анна Стогова кивнула.
- Я вижу за деревьями скульптуру. Это, видимо, какой-то легендарный воин, если судить по занесенному над головой мечу…
- Профессор, Вам просто не очень хорошо видно из-за дерева, но это действительно памятник герою и его подвигу, - взор девушки затуманился: она будто вспоминала что-то давнее и важное. - Командир пулеметного расчета, сержант Анатолий Бредов, - сообщила она торжественным чужим голосом, - атакуя высоту Придорожная, исчерпал боекомплект, был окружен войсками Кромешного Пакта, и подорвал себя гранатой вместе с пулеметом. - Девушка замолчала.
Молчание продлилось несколько минут: мне отчего-то захотелось встать, я так и поступил, и очень удивился, когда все, буквально все посетители кафе, оказавшиеся в том же зале, оставили разной степени недоеденности блюда, и поднялись на ноги.
Стояли молча. Молчали примерно минуту. Садились тихо, и сели все.
Десерт доедали в тишине: нам обоим было, о чем подумать.
Доев и додумав, я потянул переводчика к той самой статуе, на рассказ о которой так странно и синхронно отреагировали местные. В руку героя, занесенную над головой, скульптор меча не поместил: вместо явного анахронизма герой сжимал в кулаке старинную гранату, логичную и своевременную.
Я сделал несколько снимков памятника: некоторые воспоминания следует подкреплять чем-то относительно вещественным.
- Идемте, профессор, - вздохнула девушка Анна Стогова. - Я думаю, Вам стоит еще немного показать город, может быть, зайти в магазин, а после — успеть к отлету глайдера. Вы ведь не собираетесь всерьез добираться до Проекта пешком? Даже если и собираетесь, я — против!
Возразить было нечего: мы пошли.
По дороге я, делая снимок очередного советского здания, современного и интересного, снова уронил элофон.
За последние несколько дней это превратилось в настоящую проблему: аппарат выскальзывал из лап почем зря, в любой ожидаемой и неожиданной ситуации, будто стремясь скоропостижно скончаться. Накануне я даже носил элофон в техническую службу Проекта: там устройству починили чуть треснувший экран, зашлифовали царапины, и, на всякий случай, сменили демона-прошивателя на более смирного и современного.
Падать аппарат от этого не перестал, и мысль о насущной необходимости прочного чехла преследовала меня уже второй день.
Купить чехол получилось далеко не сразу. Оказалось, что в Союзе выпускается всего девять моделей элофонов, от простенького Oktyabrenock до ультимативно-навороченного Bolshevick. Внутри каждого модельного ряда различались только версии эфирнотехнической начинки, год за годом помещаемые в совершенно внешне одинаковые корпуса.
Соответственно, типов чехлов тоже оказалось всего девять: я уже понял, что по неистребимой советской привычке к экономной стандартизации, промышленность Союза просто не выпускала ничего лишнего. Раскраску же граждане придумывали сами, развлекаясь кто во что горазд: официально запрещены были только некоторые символы, включая безобидное контрсолнце, а также нанесение знаков регалий теми, кто не имел на них, регалии, права.