Залитый завораживающим мраком просторный холл, на фоне темных стен которого выделялись бежевая софа, стол и стулья из светлого дерева. Широкая лестница с резными перилами вела на второй этаж. На столе сверкала, пропуская через себя едва попадающие в помещение из небольшого окна лучи света, хрустальная ваза с алыми розами. Он оставил чемоданы возле входа. Словно околдованный, подошел к цветам, нерешительно прикоснулся к нежным лепесткам оттенка артериальной крови. Молодой человек не обратил внимания на иные косые лучи, пробирающиеся в дом из окон в соседнем зале, кроме той тонкой линии, что ударялась в еще нераспустившийся бутон. Он задумался и вздрогнул, когда услышал бархатный голос, донесшийся с лестницы:
– Здравствуй, Михаил!
Доктор обернулся. На самой верней ступени стоял его дядя, Аркадий Иванович Виргилов. Высокий статный мужчина сорока шести лет. В тусклом свете племяннику удалось разглядеть его короткие темно-каштановые волосы, приглаженные назад, бледное благородное лицо: светло-серые глаза, длинный узкий нос с острым кончиком, резко очерченные, словно высеченные из камня, скулы и плоские сухие губы. Мужчина, еще не утративший врожденного очарования, свысока смотрел на него. Его белоснежные руки, укрытые тканью бордового приталенного пиджака, были скрещены на груди так, что лишь выглядывали тонкие пальцы с острыми ногтями. Гордо расправленные широкие плечи, прямая спина лишь отражали внутреннюю уверенность талантливого адвоката. Очевидно, сшитый по заказу костюм идеально сидел на нем. И все же, чем-то этот элегантный мужчина напоминал Михаилу летучую мышь, повисшую на ветке. Поза, в которой он застыл, сильно походила на повадки рукокрылого животного. Доктор при всем желании не мог свести глаз с дяди, внимательно рассматривая каждую черточку его лица, мелкие морщинки, каковых, к его удивлению, оказалось ничтожно мало. Нетронутый безжалостным временем Виргилов почти не изменился за все те годы, что не виделся с Михаилом. Даже седина несколькими тонкими нитями не вплелась в его виски. Он грациозно опустил левую руку на перила и, продолжая в упор смотреть на молодого человека, начал медленно спускаться по лестнице. Мужчина даже не опускал глаза, чтобы хоть на миг взглянуть на ступеньки, будто прекрасно знал, какое расстояние между ними. Уверенные мягкие шаги прорезали тишину, когда он подкрался к доктору.
– Ах, Аркадий Иванович! Здравствуйте, здравствуйте! – опомнился Михаил, быстро убирая руки от цветов. – Я... тут...
Его перебил властный жест. В следующую секунду дядя поднес к губам палец и прошипел, приказывая замолчать. Сильные руки вцепились в плечи молодого человека, а затем Виргилов прижал его к себе, обнимая, как маленького ребенка. Пленительный аромат шоколада, которым всегда пахли ладони мужчины, осторожно ударил в нос. Этот запах пробудил, пожалуй, одно из самых приятных воспоминаний из детства. В голове воскресли чудесные моменты, когда в зале за небольшим столиком Аркадий Иванович усаживал его подле себя, балуя плитками молочного шоколада. И, хотя такое повторялось довольно часто, так как дядя очень любил сладости, именно подобные воспоминания стали для доктора самыми дорогими. Он не мог забыть, как, будучи маленьким, утыкался носом в изящные ладони мужчины и засыпал, жадно вдыхая сладкий запах. Его отрезвил голос, склонившегося над его ухом мужчины:
– Полно тебе! Стоишь в сторонке, будто совершенно чужой человек. Мишенька, как же я скучал!
– Я тоже... – едва не задыхаясь от столь крепких объятий, произнес молодой человек. – Как вы поживаете?
– Замечательно, милый мой! – он усмехнулся, почувствовав, как у доктора перехватило дыхание. – Превосходно! Что же мы стоим? Пройдем в зал!
И прежде, чем Михаил успел что-либо сказать, кивнуть в знак согласия, Виргилов отстранился от него и за пару широких, но вполне грациозных шагов преодолел дистанцию от столика с вазой до двери. Его руки схватили чемоданы с необъяснимой кошачьей ловкостью, что всегда восхищала молодого человека. Он резко развернулся на каблуках черных лакированных туфель, блеск которых в ту же секунду отразился в огромном зеркале. Взгляд мужчины, как бы ни подавлялся, все равно тянулся в сторону отражения. Старая привычка разглядывать себя в зеркале никак не могла оставить Аркадия Ивановича. Об этом еще не забыл доктор, к счастью, не сумевший перенять сию манеру. «Пойдем же!» – Виргилов переставил чемоданы на нижнюю лестничную ступеньку, подошел к нему и, взяв под руку, потянул в зал.
Светлое просторное помещение с камином, в котором лежали свежие дрова, еще источающие сухой аромат леса, навевало небывалое спокойствие, окутывало умиротворением с ног до головы. Мало, что изменилось за долгие годы. Этот факт наполнял сердце Михаила тем бесценным чувством уюта, какового ему порою не хватало. Все было на своих местах: темные кресла из кожи, журнальный столик, картины известных художников в рамах, выполненных из кости. Бежевые стены прекрасно сочетались с темно-коричневым диваном, расположенным близ широкого шкафа с различными коллекционными изданиями и редкими книгами, некоторые из которых были даже рукописными. Падкий на собирание красивых и уникальных вещей адвокат часто посещал аукционы. Не мог он вернуться домой, не приобретя какую-нибудь дорогую редкую вещицу. Преследовал ли он в такие моменты самую мелочную, но, несмотря на это, распространенную цель – впечатлить присутствующих на аукционе дамочек? Нет. Причина была иная. Подобные покупки доставляли ему необъяснимое удовольствие. Его пьянила мысль о том, что он – единственный обладатель какой-то замечательной вещи. Не жадность, скорее необузданное желание скрыть понравившуюся вещицу от людей, чтобы обеспечить ее сохранность. Эта мания коллекционирования продолжалась с конца первой мировой войны вплоть до осени 1929 года, когда Аркадий Иванович заполучил самое дорогое для него сокровище, по традиции спрятав его ото всех.