Он шел вглубь кладбища. Взгляд вскоре наткнулся на нужный ему черный памятник. Виргилов замер, не решаясь подойти к покрытой мягким снегом оградке. Он относительно давно здесь не был. Недели полторы, может быть, две. В аккуратной вазе, находившейся возле надгробной плиты, уже давно завяли старые розы. Черная тень коснулась их лепестков, а затем полностью иссушила бутоны. Мужчина не заметил, как ловкими, кошачьими движениями поменял цветы и упал на колени. Ноги подкашивались. Так было всегда: стоило ему приблизиться к памятнику, как слабость подкатывала к телу. Рыдания застревали в горле, слезы застывали на глазах. Каждые четыре дня уже девятнадцать лет, как он приходил на это место. Все повторялось.
Ветер разносил холодные осколочки зимнего белого зеркала. В безумном танце хрусталя, падающего на алую ткань, почти ничего нельзя было различить. Ничего… Лишь могилу. Режущее плоть изнутри ощущение беспомощности давило на него. Уже ничего нельзя сделать. Больше никогда ее уста в поисках поцелуя не склонятся над его губами. Невыносимо! Желание кусать пальцы, вгрызаться в кожу, ощущая приторный железный привкус крови, резало мысли. Крепко сжатые кулаки. Ногти, впившиеся в мякоть. Сломался один на безымянном пальце правой руки. Больно. Невыносимо!
Он не должен был хоронить ее. Ошибка! Жалкая насмешка судьбы. Так казалось Виргилову: она должна была рыдать у его надгробной плиты…
Возвращаясь обратно, он в одно мгновение замер на месте. Услышал скуление где-то под лавкой. Протяжная собачья мольба доносилась до него с завыванием голодного ветра. Должен ли мужчина был идти на этот звук? Хотел ли? Аркадий Иванович, постукивая тростью, направился в сторону, откуда доносилось скуление. Под лавкой, заметенной снегом, забился тощий крупный пес. Его поджатые лапы, вздрагивающее тело, побледневший нос – все говорило о том, что пробыл он здесь не один день. Виргилов опустился возле собаки, пытаясь подозвать его, заставить вылезти. Пес только рычал. Чуть не укусил протянутую руку адвоката, решившего погладить его.
– Ну… ну… Ты же не боишься меня? – Аркадий Иванович снял перчатку и коснулся ушей собаки, почесывая за ними. Так неспешно, заботливо. Черная мягкая шерсть приподнималась от аккуратных движений тощих пальцев. Пес проскулил так, словно его впервые ласкали, а не колотили. Он уткнулся носом в горячую ладонь, впитавшую запах новой печатной книги, каждой ее странички, и… шоколада! Сладкий сухой запах пьянил, местами в него вливались нотки молока. Виргилов никогда не пил его. Покупал только для кота, для этого маленького пушистого чертика.
Взгляд мужчины пал на могилу. Хозяин умер год назад. Целый год минул, вдова, наверняка, успела позабыть о супруге, дети перебрались в другой город, а пес все ждал. Он не мог оставить его. Надеялся на какое-то чудо. Верил. И, похоже, воспоминания и вера были единственным силами, заставляющими биться израненное собачье сердце. Аркадий Иванович всмотрелся в глубину медовых умных глаз, в которых, подобно сверканию янтаря, горела боль. Она разбилась на мелкие крупицы и затаилась даже в белом отблеске света, падающем на черные зрачки.
– Он не вернется, поверь. – Шептал адвокат. – Не надо ждать…
Пес фыркнул, когда снежинка коснулась его носа. Он не мог смириться с тем, что отныне был никому не нужен. Брошенный на кладбище, возле могилы хозяина. Куда ему идти? Отныне дом его ограда, постель – скамейка. Лишь его скорбный вой по ночам будил старого сторожа, постоянно бросавшего в пса камни, дабы заставить замолчать.
– Пойдем со мной… – Мужчина вздохнул и, взяв овчарку за потрепанный ошейник, повел за собой. Пес слушался. – Тебе нельзя здесь оставаться. Пойдем!
Когда он привел пса домой, оказалось, лапа была обожжена, словно кто-то травил животное с факелами. С рычанием пес позволял осматривать царапины и ожоги.
– Ну-ка пойдем, я отмою тебя, а то вся шерсть в пыли. Надо же где-то зимою пыль найти!