Пол, устлан бумажками, не хотел принимать маминых молитв и проклятий - найти нужные документы среди хлама было задачей, достойной золотоискателей. Сказали брать самое необходимое - а кто его знает, что советскому человеку необходимо вне стен вечного дома? "Да что же это... Что же это..." - повторял отец, без разбора набивая сумки одеждой. "Всего несколько дней можно продержаться и так. Как хорошо, что уже почти лето, и что мы так и не завели кота!" - как-то успокаивала себя мама. Я сидела посреди маленькой кухни и созерцала огромную карусель человеческого страха. Мне было понятно, как белый день, что мама боится не так, как в тот раз, когда старый холодильник сломался, а приобрести новый казалось библейским чудом. Высокий лоб отца наползал все ниже на глаза, и я боялась, что от них скоро не останется и следа или что они станут узкими, как у тех двоих под моим окном. Тех двоих... Настойчивый стук в дверь привел родителей в себя. Мне запрещали подслушивать, о чем говорят взрослые, поэтому я и дальше сидела на единственном островке спокойствия посреди кухни, на которой всегда пахло жареным маслом и луком. Глубокий тихий голос, казалось, волной разнесся по всей квартире. Он мог бы петь колыбельные детям или зачитывать расписание поездов на станциях. От его звучания я, кажется, на мгновение даже провалилась в сон - в тот, где можно спать сидя. Я улавливала некоторые слова и целые фразы - "Чернобыль", "езжайте", "радиация", "Эмилия побудет здесь", "нет выбора"... Как это? Как это я побуду здесь без мамы и папы? Я знала, что до того дня у меня есть ещё больше десятка лет! Я еще совсем маленькая и не сумею готовить себе три раза в день! Максимум - два: один раз налить кипяток в овсянку, а второй - разбить яйца о сковородку... А кто же будет целовать каждую мою щеку каждое утро? И кто будет надвигать лоб на самые глаза, когда я буду безобразничать? Я не понимала, что это несёт тот приятный голос и ждала, когда папа всыплет ему чертей! Но почему папа молчит? А мама? Как такое могло случиться, что мама молчит? Я опомнилась и изо всех сил побежала к двери - там было только два человека, и ни одного из них я не знала. "Твои родители были вынуждены уехать из города на несколько дней. Они попросили нас присматривать за тобой, потому что здесь все твои игрушки, которые так просто не бросишь. Ты сможешь играть целыми днями и ложиться спать, когда захочешь. И есть мороженого столько, сколько пожелаешь. Мы не обидим тебя и научим всему, что сами умеем". Я узнала их, тех людей, у которых был один голос на двоих - вчера они смотрели в мое окно, цепляя головами кроны деревьев.
"Только в щеки целовать не надо, потому что вы мне не нравитесь" - согласилась я, поняв, что папа с мамой все решили без меня.
"Идёт. Можно, мы будем называть тебя Эра?"
"Какие чудаки", - подумала я и кивнула.
"Целая Эра", - сказали они и улыбнулись.
Глава 3
Мой город больше не знал ни покоя, ни людей. Мощный взрыв на одном из реакторов Чернобыльской атомной электростанции стал крупнейшей катастрофой в истории ядерной энергетики, но миру было еще невдомек. Невидимая смерть за считанные дни накрыла половину Европы и Советского Союза. В нескольких километрах от моего тихого дома бетонный вулкан бесшумно выбрасывал радиацию, которой хватило бы на 300 "хиросимских" бомб. Сотни автобусов неровной нервной цепью вывозили жителей моего города в более безопасные места. Интересно, кто-то догадывался о том, что безопасных мест больше нет? Тридцатикилометровая зараженная зона вокруг реактора, которая вскоре станет моим единственным надежным домом, была заселена и не предупреждена об опасности еще около двух недель. В частных дворах и на главных площадях тысячи людей праздновали весну, а в нескольких десятках километров от них от радиации становились бурыми леса и навеки теряли сознание под стенами станции пожарные. Сотни ликвидаторов страшной катастрофы были убеждены высшим руководством в том, что тушат хотя и большой, но совсем обычный пожар. Смертельную дозу облучения они получали за несколько минут своей последней работы. Много десятков тонн диоксида урана, йода, цезия, теллура и инертных газов вышло из техногенного ада и навсегда осело в земле, в воде, на шерсти животных и в каждой клетке слабых человеческих тел. Десятки тысяч их станут пылью уже в первые месяцы и годы после аварии. Сотни тысяч других останутся инвалидами до конца своих страждущих дней. И миллионы, миллионы людей еще сотни лет будут чувствовать в себе и в своих детях тихого невидимого убийцу.
Небы просили не бояться самолетов и тех людей, которые чуть ли не каждый день приходили спрашивать, почему в нашем доме по вечерам до сих пор включен свет. Я выучила фразу, которая действовала на людей в форме безотказно: "Нам надо здесь быть, а вы уйдете и никогда не вспомните, что приходили". Ответ не звучал никогда, и только глухой звук закрытых дверей свидетельствовал о том, что надзиратели зоны отчуждения позволяют нам остаться.