- Представь себе! - взволнованно говорил он. - После тысяч смертей и сотен тысяч отравленных жизней еще есть те, кто называет влияние радиации преувеличением! "Я её не вижу - значит, её не существует" - думают они, но не могут сказать этого явно, поэтому подбирают смешные аргументы и развязывают руки всяким экстремалам и мародерам. А те растягивают города на сувениры и металлолом, смешивают жизни со смертью, продают эту смесь за деньги, а потом, умирая от рака или почечной недостаточности, кричат: "За что, Господи, за что?" - в унисон с теми, кто действительно не знает, за что...
Саве болела чужая беда. Но она была частью меня самой. Лавина мирового горя разбилась подростковым лагерем у меня на груди. Я вдыхала свинцовый воздух так глубоко, что вновь чувствовала металлический привкус на зубах. Сава, наверное, сказал бы, что это невозможно после стольких лет. Он знал радиацию так хорошо, как родную мать. Он уважал ее и боялся, говорил о ней почти шепотом и ждал момента, когда ошибется, а она накажет его. Его глаза блестели живым интересом, таким сильным, что заставлял дрожать голос и руки. Сава говорил о смерти и невольно улыбался. Кто-то мог бы подумать, что он болен душевно, упивается чужим горем, но это была нервная улыбка мальчика, который поймал за хвост своего дракона.
Мы остановились в 300 метрах от четвертого реактора Чернобыльской АЭС.
"Неужели это сооружение размером с местечковую школу едва не уничтожило всё человечество?" - не могла поверить своим глазам светловолосая туристка, и все спрашивала у своего крепкого друга, действительно ли это и есть "оно".
А "оно" и правда было неубедительным. Жерло вулкана, эпицентр торнадо, первый из демонов и последняя из господних кар была небольшой грудой металла, что, быстро склепанная, отблескивала на холодном солнце. Я забывала ее. Еще не прошло и года, а я забывала, какое с виду украинское проклятие. Оно и на проклятие мало походило, скорее на соседскую ссору, и от того становилось по-настоящему жутко - жутко от мысли, что самое большое зло таится в самых неприметных сосудах.
Вокруг свободно гулял лишь ветер, а одинокие люди, которые откуда-то появлялись и куда-то исчезали, ходили одинаковыми траекториями вокруг уничтоженного и поспешно укрытого реактора, его целого брата и малых соседских построек.
Я поспешила вернуться в автобус и молча ехала до самой Припяти под рассказы гида и комментарии Савы. Его глаза горели тем возбуждением, которое тревожит невесту в ночь перед браком, путешественника, который сходит на заснеженную вершину, искателя, чья лопата только что ударилась о деревянную коробку... Он бросал на меня трогательные взгляды и будто хотел сказать: "Тебе здесь нечего делать, милая девочка ", но сказал: "Хорошо, что ты не боишься моей странной страсти". Что он знал о странностях? И что я знаю о страсти?
Между тем трасса перешла в улицы. Серыми домами нас приветствовала Припять.
- Дальше мы пойдем сами, - сообщил Сава руководителю группы, как только мы прибыли на место, и тот в знак согласия кивнул головой.
- В три чтобы вернулись к автобусу, - попросил он и взялся убеждать группу, чтобы никто не отделялся и нигде не задерживался, не сходил с дороги и ничего не трогал руками, не ел и не пил на открытом воздухе, не кричал от избытка адреналина и не курил от нервов. - Вы в зоне отчуждения: нарушение правил может стоить вам жизни, - добавил он, глотнув последние буквы. Мы разошлись в противоположные стороны.
Я была рада возможности прогуляться без спешки и без поверхностных комментариев. Я скучала по этим местам. Здесь не было никаких правил. Ты просто мог выжить или умереть, и это был самый честный выбор в жизни. Здесь происходили чудеса, в которые не может поверить маленький заносчивый городской человек, а опасность откровенно плевала тебе в лицо и никогда не давала фору для побега. Мои тихие радиационные джунгли дышали смертью и спокойствием. Разве те двое - не одно целое - мои верные друзья, которых я приняла и с которыми смирилась? Было что-то коварное в возможности умереть от радиации, что-то смешное - в случайной смерти и что-то благородное - в тихой кончине отшельника под забором цивилизации. Я не хотела ни одной из них, хотя каждую по очереди осознала как неотъемлемую часть себя самой. Здесь был мой родной, грязный, неубранный дом, который одинаково сильно хочется украсить цветами и сжечь ко всем чертям.