Щеки стали горячими. Черт, уверен, я покраснел.
— Игорь, мы не можем утверждать, что местная фауна вымерла, — попробовал я снова перевести тему.
— Да-да, с пятой станции… Как же они… Не могу поверить. А каков возраст находок?
— Ориентировочно четыреста миллионов лет, но в здешних условиях датировать сложно, разрез плохо изучен, не к чему привязываться, а по свинцу, аргону и стронцию получаются расхождения на порядок. Доктор Боровски полагает, в любом случае не моложе двухсот миллионов и не старше полумиллиарда, такой пока разброс…
— Доктор Боровски уже заполучила образцы назад? — профессор ухмыльнулся. — Если бы все тут работали с таким же рвением… Очень жаль, что она улетает.
Это была вторая новость за сегодня, от которой я чуть не сел. Первая — моя диссертация.
— Куда? Почему? — слова с трудом покидали горло.
— На Землю. Она решила твердо, как я ни отговаривал.
— Так вот почему тут двое новых? Вместо Жака и вместо нее?
— Да.
— Но почему она не сказала мне сама?
— Не знаю. Возможно, еще скажет.
Марков протянул руку, давая понять, что разговор окончен. Я рассеянно пожал ее и, совершенно обескураженный, вышел вон. Кругом полно таинственных событий, новые извержения, новые находки, море интересной работы, она же планетолог до мозга и костей, как она может?!
Наскоро перекусив в столовой, где в виртуальном стереоаквариуме важничали разноцветные земные рыбки, я собрался с духом и отправился в лабораторию. Жанна, как заправский минералог, увлеченно возилась с автопетрографом, назначая линии распила и проглядывая шлифы. Мне улыбнулась и сделала ручкой. Вакуумная пила негромко погудела в недрах аппарата и затихла.
— О, По-ол, наконец-то! — захлопала она в ладоши. — Смотрите, классно, правда?! Какие милые! Доктор Боровски просила попилить, пока вас нет…
Жанна увеличила скан и вывела полуметровую проекцию прямо к моему носу. На просвет в поляризующем микроскопе тонкий срез камня выглядит удивительным витражом. Ну, да, плеохроичные ореолы вокруг циркона, петрография во всем великолепии. Красивая наука, не поспоришь. Шлифы — как мозаика, многоцветные и сияющие, каждый раз разные, настоящий природный калейдоскоп. Впечатляюще, но я по-прежнему предпочитаю аэрокары и турболеты.
— Да, Жанна, просто обалдеть, — из вежливости подтвердил я и подумал, что, на самом деле, обалдеть мне от вас, Жанна, от вашей манеры подпрыгивать и вскрикивать, будто вам десять лет. Интересно, сколько на самом деле? Тридцать? Шестьдесят? Вы явно не из тех ученых заморышей, вроде нашей пучеглазки Мэгги, кто не находит времени для обновления. Сколько же за вами циклов? Один? Три? «Здрасьте, Герхард, вау, какая у вас фиговина! Что это?» — Так доктор Жанна Бови приветствует механика, тыкая аккуратно наманикюренным пальчиком в поставленный на попа каротажный зонд. Белобрысый механик краснеет до корней волос, будто на его кожу перескочил лак с ноготка, мямлит что-то в ответ, а попрыгуньи уже и след простыл, упорхнула в столовку, подхватив под руку проходившего мимо океанолога.
От нее голова идет кругом. Не знал, что такие бывают. Это ненормально, противоестественно, глупо. Взрослая женщина не может вести себя подобно шаловливому ребенку. Кроме того, Жанна переигрывает. Должна бы раздражать, но как ни парадоксально, мне нравится.
А вот Мэгги от нее морщится и поджимает губы. Мадам Боровски — серьезный ученый, не одобряет флирт и хиханьки-хаханьки на рабочем месте. Если она и была когда-нибудь влюблена, то исключительно в минералы. Бедный Жак, он так не похож на роговую обманку, несмотря на допотопную оправу очков… Его не примешь даже за «золото дураков» — халькопирит. Впрочем, Мэгги не слишком ценит самородные металлы, считая их скучными, так что, возможно, родись доктор Мессье халькопиритом, шансов у него оказалось бы больше, чем у настоящего золота. Или если бы он сумел окаменеть. Один взгляд на замещенную сульфидами оправу ископаемых очков Жака, и сердце неприступной Мэгги растает, как ганимедийские льды, она ведь обожает псевдоморфозы. Правда, пока это касалось только останков древней фауны, но, думаю, Жак, имей он такую возможность, без сомнений решился бы на полную минерализацию ради своей великой любви, если уж, не моргнув глазом, подставил друзей под обвинение в терроризме.
Я нашел ее за масс-спектрометром.
— О, Марков отпустил вас, наконец… — Заметим, смысл слов доктора Боровски мало отличался от выданного Жанной, да и по форме недалеко. — Гляньте, какой у нас замечательный свинец! По двум уранам кривые — как по двум разным мирам, вот что значит Ганимед! И сколько давать? Триста миллионов лет или семьсот? Рубидию я вообще не доверяю… В наших-то условиях… Разве что как верхняя граница… Но свинец-то, вы поглядите, ужас какой!