Слышал, рядом со столицей скоро откроют оранжерейный купол. Адаптировали растения и пробуют озеленять участки с пригодными поверхностными условиями. Таких мест немного, осадочный слой пока не накопился — хотя пепла было изрядно, он смывается в реки и выносится в океан, лишь частично переоткладываясь по пути в аллювий. Впрочем, озеленители добрались уже и до водоемов, подсаживают водоросли и запускают модифицированный планктон. А на скалах приживется мох. Лишайники тоже наши, земные, с незначительными генными корректировками.
На дебатных каналах вовсю скандалят натуралисты. Наше открытие используют как жупел, требуя немедленно остановить преобразование Ганимеда. Мол, насаждаемая нами жизнь уничтожит все, что осталось от местной. В их словах большая доля правды, но ведь человечеству нужно жизненное пространство. Где-то всегда приходится проводить границу, что менять, а что оставить прежним. Даже на Луне, где жизнь пока не обнаружена и, думаю, не найдется никогда.
Стоят ли какие-нибудь инфузории отказа от преобразования? Стоят ли этого уникальные формы рельефа, ледяные вулканы, древние пещеры, каньоны и торосы, уничтоженные нами на замерзших спутниках Юпитера? Оберегать это, обернув ноги скафандра стерильной салфеткой, или насильно переделать под себя, используя то, что останется, для человеческих нужд?
Делая шаг, мы рискуем наступить на жучка и убить его. Излечивая болезнь, истребляем бактерии. Вдыхая воздух, уменьшаем количество кислорода, который иначе достался бы другим. Единственный способ не нанести вред — не жить.
С другой стороны, стерилизовать целую планету для того, чтобы сделать ее пригодной для людей, это как построить дом на кладбище. Унифицируя под себя все вокруг, мы лишаемся разнообразия. Делаем жизнь беднее, а ведь только интерес, любопытство является развивающей силой цивилизации. Жизнь лишь ради удобства приведет в тупик, к вымиранию от ожирения, к вырождению.
Я стоял под дождем. Ноги по щиколотку омывались водой, выпавшей из туч, сотворенных людьми за миллионы километров от родного дома. Я улетал от женщины, которую, вроде бы, любил, чтобы заняться наукой, которую еще вчера ненавидел, и не был уверен, правильно ли поступаю, правильно ли поступаем все мы, вторгаясь в естественное и творя новое естество.
Я не уверен в этом до сих пор.
На прощанье Игорь Марков подарил мне деревянную ложечку, расписанную черными, красными и золотыми цветами. Сказал, что она приносит удачу. Вероятно, какой-то русский талисман, древний обычай, я не стал переспрашивать, было не до того.
Челнок забрал нас с Мэгги в Ганимеде-Сити и унес к Земле. Система Юпитера быстро превратилась в ожерелье из сверкающих жемчужин Галилеевых спутников, украшенное кулоном из полосатого камня главной планеты. А через неделю это были уже звездочки, просто далекие звездочки. Я знаю, на одной из них сейчас идет дождь, женщина смотрит в его прозрачные струи и плачет.
Через несколько месяцев я закончил и успешно защитил диссертацию. К тому времени оказалось, что мы впопыхах неверно определили возраст нашей сенсационной фауны. Отпечаток действительно остался в современной породе, но сама раковина была старой, из переотложенных древних туфов. Дожди размыли их, вытащили ракушку, пепел и лава накрыли и припечатали ее заново, лет, наверное, сорок назад, когда в области Мариуса был предыдущий всплеск вулканической активности. Новыми землетрясениями туфовый покров кое-где порвало и покололо, а дожди, ручьи или приливы отлепили раковину от куска брекчии, оставив только отпечаток, который и нашла на берегу Жанна. А еще в образце остались не увиденные нами ранее малюсенькие осколки — следы силикатов, заместивших собой вещество ракушки. По ним-то и восстановили более-менее реальный возраст: около трехсот миллионов лет. Хорошо, что я сам развенчал наше открытие, а не кто-то со стороны.
Да и нет на Ганимеде никакой жизни, кроме привезенной нами. Заводы, как выяснила комиссия Роба Бобсона, взрывались в результате диверсии, но никто не подкладывал заряды. Вместо того экстремисты, похоже, подменили программное обеспечение. Агрегаты выводились из штатного режима заведомо неправильными командами, а наблюдателям транслировались показания эмулятора. Единственным слабым местом подрывной программы была модель в операторской, она функционировала независимо, и только благодаря этому мне удалось вовремя смыться из взлетающего на воздух завода. Кто-то из инспекторов получил по шапке за нерасторопность. Ведь когда все раскрылось, дело показалось простым.