Более подробная информация о строении Универсального вспомогательного робота, разумеется, также была доступна, но заглянув туда, я сразу понял, дело гиблое, без переводчика не проглотить, это не планетология. Вот тебе, бабушка, и день Юры, как говаривал профессор Марков. Юра — это не Юрский период, а первый русский космонавт. Правда, забыл, как он связан с этим днем. Марков объяснял, но выскочило из головы. Наверное, праздник первого полета на околоземную орбиту.
Пришлось смириться с данностью, робот не функционирует. Модули не вернутся, поскольку он ими управлял, а теперь не управляет никто. Повезло, что это не случилось двумя днями раньше, когда выход еще не был найден. Повезло, что путь скопирован в навигатор моего скафандра. Повезло с самого начала, что не разбились насмерть. Я, натурально, ходячее везение, любимец Фортуны. И теперь Его Величеству Везунчику в одиночку топать до выхода, таща на горбу ракетный ранец, синтезатор, почти сотню дейтериевых батарей, молоток и прочий хлам. Образцы, ясно, брошу здесь, подберем потом, половину батарей тоже. И поставлю радиомаяк, мало ли, вот сломается навигатор…
Никому нельзя верить, особенно роботам и компьютерам. Про женщин молчу.
Оставив Роба лежать неподвижно в освещении лживого зеленого датчика активности и моргающего голубым огоньком радиомаяка, я пошел дальше в одиночестве. Скалы и льды словно сжались вокруг меня, начал мерещиться звук чужих шагов, шарканье множества ножек, далекие голоса. Я останавливался, и звуки пропадали, чтобы вернуться с первыми же секундами движения.
Несмотря на четыре десятых «g», приходилось мне нелегко, на Земле едва ли удалось бы сдвинуть такой вес. Пиканье радиомаяка, оставленного у Роба, затихло в отдалении. Только к исходу второго часа, обливаясь потом, мгновенно удаляемым климатической системой, совершенно выбившись из сил и привалившись к ярко-розовой ледяной колонне посреди очередного грота, я сообразил, что полевой скафандр должен быть оборудован усилителями. Боже, как я ругался на себя, на составителей инструкции, на Роба, хотя вот он-то тут точно был ни при чем… Но это была ругань радости, вопли облегчения.
Всего пара команд, и часть энергии батарей направлена на встроенный механический скелет скафандра. Вес практически перестал ощущаться. Сила движения, правда, тоже. Опершись ладонью о стену, я ненароком выбил из нее кусок, все сосульки вокруг посыпались, настолько сильным оказался удар. Но уже через несколько часов удалось приноровиться, координация движений стала сносной.
Широчайшую расщелину, известную по записи, я пересек по ледяному дну и поднялся на уступы рядом с высоченным водопадом, напоминавшим замороженную бороду древнего великана. Здесь лед не было окрашен. Миновал лавовую пещеру, подобную той, что заманила сгинувший модуль «С» в жерло погребенного вулкана, вышел по трещине, а дальше продрался через довольно узкий лаз, раскрывавшийся в анфиладу зеркальных гротов. По ним я добрался до старых известковых пещер. Похоже, когда-то, до образования ледника, здесь был обрыв, возможно, берег моря. Пещеры все больше напоминали земные, с привычными натеками силикатов, гнездами кварца, аметиста и какого-то неизвестного мне бледно-зеленого минерала. Льда в них не было.
Навигатор вел меня вниз. Не отвлекаясь ни на что, я продолжал упорно погружаться в недра Марса. Однажды обратил внимание, что температурный датчик давно показывает плюс, но мне было уже не до исследований.
Наконец, появилась изморозь, похолодало. Петляя и переходя из пещеры в пещеру, я заметил, что приближаюсь к цели, оставалось уже буквально рукой подать. Преодолел крутой подъем, завершившийся в одной из широких, подобных друг другу пустот, образующих как бы цепочку, соединенную короткими пещерками или проломами в стенах. На снегу и в инее, пятнами покрывавшем дно, появились следы лапок модуля.
Мне вдруг стало остро жаль бедного Роба, брошенного далеко-далеко, в глубокой и запутанной марсианской пещере. Странное дело, но в тот момент я жалел робота больше, чем раненого пилота Рупи, дрыхнувшего в медустановке. Наверное, это неправильно. Робот ведь не живой.
И вот я дошел. Снег, рыжеватый от насыпавшейся сверху пыли. Дыра в небо, но в яркости прожектора, отраженной куполом, она выглядит чернильной кляксой. Я выключил свет и присел. Не настраивал ни фильтры, ни светочувствительность. Стало темно. Постепенно глаза привыкли к сумраку, наверху проявились рваные очертания светлого пятна. Неба в нем видно не было, только неяркий свет, однако оно сияло мне, как путеводная звезда, как выход из бесконечно длинного тоннеля.