Прошла декада с тех пор, как я «отдыхал» под домашним арестом, чередуя прогулки по оранжерее с просмотром новостей Системы и, особенно, материалов планетологических работ на Марсе.
В оранжерее меня и нашла Катя.
Она ждала в ажурной беседке, романтично увитой чем-то вроде плюща, с огромными голубоватыми листьями без цветов. Тропинка, по которой я гулял тогда, делала петлю вокруг утеса и приводила через мостик над ручьем прямо сюда.
— Пол, — позвала она, когда я проходил мимо, — залезайте-ка сюда.
Я вздрогнул от неожиданности.
В центре заросшей беседки виднелся небольшой столик, а по резным решетчатым стенам приютились узкие скамейки. Теплый материал имитировал древесину, но, конечно же, только имитировал. Здесь Марс, и дерево, мягко говоря, не самый ходовой материал. Здесь чашка, оброненная неловкой рукой, падает в два с половиной раза медленнее, а небо во столько же раз ближе. Поэтому легче прыгать, и потому же меньше топлива нужно ракете, чтобы выйти на орбиту. Здесь Марс, где так мало воздуха, что нельзя дышать, не рискуя захлебнуться собственной кровью, ведь в условиях низкого атмосферного давления она закипает при комнатной температуре. Здесь, на поверхности Марса, не бывает текущей воды, потому что та переходит изо льда в пар и обратно, минуя жидкую фазу. Здесь не бывает дождя, только снег, причем обычно углекислый, а радиация на поверхности мало отличается от космического фона, как на Луне, ведь у Марса практически нет магнитосферы.
И все же Марс одна из самых гостеприимных планет Солнечной системы. В периоды спокойного солнца тут можно ограничиться закрытым гермокостюмом, если ненадолго. Совсем другое дело Венера, на которую и приземлиться-то трудно из-за ужасного давления и жара. Даже Луна и спутники Юпитера, пока на них не начали преобразование, хуже подходили для жизни людей, чем Красная планета.
— Пол, заходите же… — Катя нетерпеливо махнула рукой.
— Здравствуйте, — машинально ответил я, усаживаясь на скамейку.
Резные тени разметались по полу, смешанные с солнечными пятнами. Они не лежали неподвижно — едва ощутимый ветерок от системы циркуляции воздуха заставлял листья дрожать.
Над столом висел «живой глобус», стереопроекция планеты, кое-где покрытой облаками. Большой океан, спирали циклонов, зеленые лесные массивы, желтые и коричневые пустыни, змеи рек. Я не понимал, что это за планета, пока не пригляделся к очертаниям материков. Безусловно, это был Марс, причем, в современную геологическую эпоху. Вернее сказать, альтернатива Марса. Как если бы он не был мертв.
— Нравится? — спросила Катя. — Модель преобразования, рассматривалась много лет назад. Тогда обнаружили первые марсианские бактерии. Натуралисты взвыли, ксенобиологи направили протест, и Совет постановил: закрыть проект из-за риска уничтожения туземной жизни. Планетологи поддержали ксенобиологов, мол, редкие формы рельефа, морфология и прочее, что там у вас бывает. Решили придать планете статус музея. С тех пор находок все больше, станций все больше, ученых все больше. И открытий, как обычно, все больше и больше, множатся с каждым шагом. Что здесь могла быть сложно организованная жизнь, поняли еще до обнаружения многоклеточных. Недавно ксенобиологи в Большом совете показали, что на Марсе могли жить позвоночные. Дело только за находками. Поймите, одна ваша «кошка Сильвии» будет взрывом, а если узнают еще и про барельеф…
Катя покачала головой и исподтишка взглянула на меня.
Я не понимал, к чему она клонит. У нее немного отросла челка, теперь доставала до бровей.
Не дождавшись ответа, Катя продолжила:
— Они закрыли вопрос, думали, навсегда. Но тем временем мы начали трансформацию Галилеевых спутников. Европу у нас отбили. Там тоже нашли жизнь. Почти отбили Ганимед, но простите меня, Пол ваша устрица оказалась уткой, и преобразование Ганимеда продолжили.
Щеки у меня покраснели. Да-да, Hirsutus helix, витую ракушку которого я впопыхах неправильно датировал, еще долго будет сопровождать ученую карьеру доктора Джефферсона.
— Да не краснейте, Пол, все в порядке, ошибиться может каждый, — Катя неожиданно звонко рассмеялась, чем вогнала меня в бордо. Мое лицо запылало, сделавшись просто-таки пунцовым. — Я вам не рассказывала о своей студенческой практике? Как-нибудь расскажу, умрете со смеху. А недавно… Нет, этого я сказать не могу, но поверьте мне, Пол, ошибаются все, даже очень опытные люди. Как это говорила моя русская бабушка, «и на старуху бывает проруха», в том смысле, что даже старый знаток может попасть впросак.