Это я знал и без нее. Профессор Марков любил вворачивать русские поговорки. Было у него еще про бабушку в день Юрия Гагарина, первого орбитальщика, но я забыл, как там дословно и в чем прикол, поэтому не рискнул рассмешить Катю еще больше. Вместо этого указал на вращающуюся модель озелененного Марса:
— Вы хотите это реанимировать? Этот проект?
И только тут я догадался. Все же очевидно, шито белыми нитками. О, я дурак… И меня прорвало, я заговорил быстро и горячо:
— Вы поэтому прячете мое открытие? Чтобы не знали о цивилизации древнего Марса? Но это же преступление! Даже только сокрытие знаний — преступление! А если вам удастся начать преобразование, вы же уничтожите все! Все следы, что там от них осталось, дома, храмы, кладбища, это сейчас под песком и подо льдом…
— Пол, успокойтесь, — ее теплая, чуть влажная ладонь легла на мою руку и осталась на ней. От неожиданности я замолчал. Сердце заколотилось как безумное, и не знаю, от чего сильнее, от возмущения недопустимым, страшным преступлением против Человечества, или от прикосновения ее кожи к моей. Я молчал, захлебываясь судорожными глотками воздуха, а Катя смотрела на меня ласково и держала за руку. Наконец, удалось прийти в себя.
— Ну, вот и хорошо, — она улыбнулась. — Вам не говорили женщины? Вы очень эмоциональны. Но дослушайте меня до конца, хорошо?
Катя отпустила мою руку. Не знаю, легче мне от этого стало или наоборот, но, по крайней мере, я смог дышать ровнее.
— Проект преобразования Марса изменился. Новая редакция будет представлена в Совет завтра. Это станет неожиданностью. Оппоненты не готовы. Натуралисты не успеют повлиять на ход дела. Главный наш козырь в том, что преобразование несет в себе не только разрушение. Мы строим еще один живой мир. Так было всегда, когда люди приходили в новые места, что-то исчезало, что-то варварски истреблялось, но на этом месте возникало другое, может быть, и не более ценное, чем потерянное, но кто скажет, что менее ценное? И более близкое нам, нынешним людям.
Я попытался было открыть рот, но она приложила палец к моим губам, и я онемел.
— Будьте послушным мальчиком, доктор Пол, позвольте мне закончить, потом можете возражать. Знаете ли вы, что больше всего тормозит исследования на Марсе? Почему мы до сих пор ковыряемся в нескольких десятках закрытых городков и станций? Я вам отвечу. Марс непригоден для нас. Мы тратим время и силы на защиту от него. Чего же плохого в том, чтобы вернуть планету к жизни? Мы законсервируем все найденные организмы, все эти тринадцать видов, чудом уцелевшие в здешних жестоких условиях, создадим купольные резервации. Пусть их изучают неизмененными. А остальные, да, приспособятся или погибнут. Так ли это страшно, Пол, если вдуматься? И главное, скажите мне, представьте и скажите, что предпочли бы древние жители этой планеты? Чтобы мы оставили их могилы в покое или дали их земле новую жизнь? Как вы думаете, Пол?
«Ого, — подумал я, — а ты тоже краснеешь, Катя, правда, совсем чуть-чуть…»
— Не знаю, — ответил я вслух. — Мало ли, какие у них были традиции, религия…
— Пол, это все чушь! Вы же видели лицо, вам снилась эта женщина! — Катины глаза сверкнули. — Вы знаете, чего бы она хотела.
— Но подождите, мне не женщина снилась, а камень, статуя, ну, барельеф, сделанное из камня лицо… — попытался вывернуться я, но уже понимал, что она права. Иррационально, необъяснимо, но я был совершенно уверен, как в том, что лицо в стене овального грота принадлежало женщине, так и в том, что она хотела бы воскрешения. И своего личного, и всего ее мира. Только вот надо ли это нам? В состоянии ли мы понять, к чему может привести такое воскрешение?
Мне стало холодно, но я отбросил эту тень и решил говорить о практической стороне:
— Вы правы, освоение планеты пойдет намного быстрее, если сделать ее пригодной для жизни. Мы не повредим археологические остатки, когда растопим лед, мы только расконсервируем их и сделаем более доступными. Что-то потеряется, но зато многое найдется. Не знаю, что хуже. Наверное, глупо сидеть возле закрытого ларца, терзаясь любопытством и, одновременно, боясь потревожить пыль в замочной скважине. Но глупо и рушить стены здания, пытаясь добраться до этого сундука. Как бы не оказалось, что они ценнее, чем то, что в нем хранится.
Катя кивнула:
— Вечный выбор, Пол. Сохранять или использовать. Делать новое или держаться за старое. А как будет лучше людям? Что вы думаете?