Роботы вскрыли замурованный вход. Когда камни были вырезаны, в зал хлынул песок. Непонятно, как он мог сохраниться в сыпучем состоянии. Песок моментально заполнил грот до половины высоты, завалив роботов, которые, впрочем, тут же и без труда откопались. Если бы не наш тоннель, принявший в себя изрядную порцию песка, зал оказался бы заваленным целиком.
Когда его расчистили и исследовали открывшийся ход с гладкими стенами, обнаружилось, что он вел к узкой шахте, пробитой в скальных породах и перекрытой сверху ледником. Возможно, когда-то по ней спускались сюда, проходили этим коридором, подходили к лицу… Но зачем?
Я с нетерпением ждал момента, когда смогу вернуться в подземелье. С запасом времени, аппаратурой, связью, и уже не один. А Олимп подождет. Стоял миллионы лет, постоит еще немного.
Пройдет день-другой, и ракета доставит нас к шахте. Я надеялся спуститься в нее, снова оказаться в загадочном месте, которое посещал пока только во снах. Помимо научного интереса и простого человеческого любопытства, меня влекло туда что-то еще. Влекло неумолимо. Когда я пытался понять, что же это, перед глазами всплывало перепуганное лицо Сильвии.
Ну, что же, я был уверен, что разберусь и с этим.
Часть 3. ПОТЕМКИ ВРЕМЕН
«Все реки текут в море, но море не переполняется: к тому месту, откуда реки текут, они возвращаются, чтобы опять течь…»
«Нет памяти о прежнем; да и о том, что будет, не останется памяти у тех, которые будут после».
Кругом тьма и ничего кроме тьмы.
Меня обволакивает темнота — холодная, пустая, высасывающая жизнь.
Вслепую трогаю стены, пол, нащупываю низкий, нависающий прямо над головой, потолок. Шершавый камень леденит пальцы при каждом касании, примораживает так, будто с другой стороны — абсолютный холод и вечная ночь межгалактической бездны.
Почему я без скафандра? Как попал сюда? Что, вообще, происходит?!
Мысль о скафандре тоненькой ниткой цепляет сознание и, осторожно притягивая его, подсекает, словно рыбку, одним рывком выдергивает из цепкого мрака…
Я лежу тихо, боясь вдохнуть, ошеломленный резким пробуждением. Скосив глаза, подсматриваю через ресницы. Тусклый рассеянный свет, неубранная чашка с остатками кофе, тихое сопение рядом. Это Катя. Нащупываю теплую руку, тихонько накрываю своей. Не просыпается. И не надо. Пока не надо. Еще чуть-чуть.
Исподтишка разглядываю ее лицо: расслабленное, спокойное, ставшее таким родным, что без него немыслимо. Прошло чуть более месяца, как мы вместе, а уже думаю о вечном. Таков, вероятно, симптом заболевания, издревле преследующего людской род, лишающего власти над собой, подчиняющего даже не воле, не приказу другого человека, а едва уловимому, предугаданному желанию, еще не сорвавшемуся с губ. С ее прекрасных губ, без которых мне не прожить и дня… Хотя, отмечу, до нашей встречи неплохо обходился.
Тихонько целую в уголок рта. Она улыбается, не вполне проснувшись, переворачивается на спину и тянется, гибкая как змея.
Я уже говорил, что боюсь змей? Всех, кроме этой.
— Доброго утра, Катя.
— Приве-е-ет… — Ее голос мягок и текуч; чувствую, как начинаю растворяться.
Не сейчас.
Последний день экспедиции, пора сворачивать лагерь, нас ждут. Собрав волю, сажусь, чуть покачиваясь на пружинящем настиле. Полчаса до общего подъема. Тридцать метров камня и льда над головой. Две руки, десять пальцев. Числа помогают сосредоточиться, сжать себя в кулак.
Катя улыбается. Она открыла глаза, сейчас темно-серые и блестящие. Я знаю, что у нее на уме.
— Пора вставать, — мой голос намного тверже взгляда, — сейчас все забегают.
Катя лукаво жмурится:
— Пол, не будь таким серьезным. Иди сюда…
Рушатся числа, стены, крепления, баррикады, темнеет сознание, проваливаясь в распахнутые колодцы зрачков, и только повторный зуммер будильника, возможно, уже третий или четвертый, отрывает нас друг от друга.
Как она это делает? Мир распадается, едва она того захочет, разлетается в пыль, чтобы подарить счастье. Но в этом же — источник моего беспокойства, периферийный сигнал тревоги, страх в очередной раз потерять над собой контроль. Единственное, что утешает: с ней происходит то же самое. Я чувствую, уверен в этом. Не распавшись на мельчайшее, невозможно соединиться, быть полностью вместе, в каждой точке когда-то исключительно своего, а теперь, общего пространства «мы».