Голодная смерть меня не устраивала. Я лизнул сок, нашел его терпким и невкусным, но дареному коню в зубы не смотрят, к тому же, все-таки, моя первая еда на этой планете.
В эту эпоху.
В этом сне или где я там на самом деле нахожусь.
Шкурка отделялась без труда: стоило потянуть за волоски, и она лопалась, обнажая сочную трехцветную мякоть. Темный нектар, пахучий и липкий, сочился из сердцевины. Остальная ягода делилась на две неравные доли: та, что побольше — янтарно-желтая, а вторая — зеленая. Вкус у них, впрочем, был одинаков. Или я еще не научился различать тонкости марсианских фруктов?
Мне послышался смешок. Я оглянулся, но никого не увидел.
«Это пустынник, его не едят. — В знакомом голосе ни тени эмоций. — Будет тошнить».
«Предупреждать же надо!» — Вскричал я возмущенно и принялся отплевываться.
«Их не было в прошлый раз».
«В прошлый раз? Ты уже был здесь?»
«Семь оборотов назад. Обойди холм. Ступени вверх. До конца».
Похоже, он опять свалил, оставив меня с нехорошими предчувствиями и тяжестью в животе. От ягод или от его слов? Семь оборотов! Больше десяти земных лет, если оборот соответствует марсианскому году. Двенадцать, что ли… Или тринадцать… Может, никаких ступеней нет уже и в помине, а на холме меня ждет голод? Что если местная пища долго не хранится, испортилась? Или разворована какими-нибудь марсианскими енотами?
Я уныло побрел вдоль ржаво-коричневого откоса. Неприятный вкус во рту усилился. Все-таки, от ягод. Хорошо, если голос не соврал и они не ядовиты. Ни за что, никогда не тяните в рот неизвестные вам плоды, тем более — на чужой планете! Посмотрите на меня и не кушайте волосатую чернику с желто-зеленой начинкой, растущую на колючих кучерявых кустах!
Что же я, в самом деле, как дитя неразумное? Доктор планетологии, знатный космонавт, возлюбленный Ее Величества Кати Старофф… Стыдно, батенька, стыдно.
В наступившем безветрии от раскаленных камней тек горячий воздух. Солнце плавилось в этом жарком мареве, дрожало и кривлялось, представляясь то агонизирующим лицом забытого бога, то палящей небесной медузой, чьи прозрачные щупальца обжигают кожу до волдырей.
Преодолев невысокую полуразрушенную ограду из обломков ржавого песчаника, я, наконец, попал в тень. Стена, сложенная неведомыми руками, обязательно заинтересовала бы меня, попадись на глаза в другой исторический момент. Однако сейчас рядом журчал родник — последний раз я слышал этот звук на Земле, давным-давно, но ни с чем его не спутаю!
Подобный молниеносному гепарду, ринулся я в самую гущу кустарника. С хрустом, достойным тяжелого вездехода, проломился через путаницу ветвей. Бездумно раздирая кожу и сшибая ненавистные волосатые плоды, прополз там, где не смог пройти, пока, наконец, не увидел источник.
Тонкая прозрачная струйка выбивалась из расселины в крутом склоне холма, около полутора метров над землей. Едва заметным ручейком сбегала она к ограде и терялась в траве.
Я распрямился и тут же пожалел об этом. Резкая боль скрутила меня. Я упал на колени, обхватив многострадальный живот, и содрогался в конвульсиях до тех пор, пока последнее воспоминание о треклятых ягодах не покинуло его.
Ручеек, до которого пришлось добираться уже на карачках, помог облегчить мучения и напоил меня. Символично, что первая пища здесь оказалась несъедобной, а первая вода пошла больше на промывание желудка, чем на утоление жажды. Глубоко символично.
«Но ведь закончилось хорошо. Значит, и дальше все будет хорошо», — со свойственным мне оптимизмом заключил я и, отсидевшись в теньке, пока не восстановятся силы, двинулся дальше. Уже через несколько шагов показалась узкая лестница, словно бы нарочито грубо вырубленная в откосе. Пожалуй, если смотреть издалека, ее и не заметишь, так органично она вписывалась в естественные неровности. Кстати, если бы я пошел здесь, не пришлось бы продираться через чертов пустынник, и руки-ноги не саднило бы от свежих царапин.
Путь наверх не выглядел особенно трудным. Если бы не усталость и не голод, я одолел бы его минут за десять, а так проколупался целых полчаса. Вершина оказалась плоской и пустой: ни кустика, ни даже крупного валуна. Солнце уже спряталось в дальних холмах, воздух посвежел, хотя по-прежнему оставалось тепло. Стремительный Фобос убежал за горизонт. В гаснущем небе проступили первые звезды. Одна из них — зеленая, яркая — притягивала взгляд сильнее других. Когда станет совсем темно, рядом с нею можно будет разглядеть крохотную желтоватую точку. Много лет назад, снежным январским утром, я узнал, что мои родители теперь там. То, что от них осталось. И что никогда не выполнятся обещания. И никто не заберет меня из интерната домой.