«Долго плыть-то?»
«Ты поймешь».
«А мимо не проплыву? Мало ли…»
«Нет».
«А что мне там делать-то?»
В ответ — тишина.
Мерно качалось море. Блестели ленивые бока волн.
Вот и поговорили.
Еще через пару часов накопилась заметная усталость.
Отдыхая на спине и меняя стиль, я упорно греб от солнца, а оно еще более упорно догоняло меня и, миновав зенит, постепенно начало опережать. Уже не только уверенность, но и сама надежда найти треклятый плавучий остров покинула меня. Сколько ни вглядывался в горизонт — ничего. Ни тучки даже, не говоря уже о земле.
Прошло изрядно времени, прежде чем вдалеке странно сверкнуло.
Я приподнялся над гребнем волны и сощурил глаза: определенно, в той стороне что-то было. Длинная поблескивающая полоса пресекала мой путь. Косяк сельди? Шутник вы, мистер. Вся селедка осталась в Атлантике, в двухстах миллионах километров отсюда.
Выпрыгнув повыше, я обнаружил, что поверхность моря сияет до самого горизонта, едва заметно подрагивая.
Кто-то выпустил на воду несметное количество мыльных пузырей и тем успокоил ее волнение? Может, плавучий остров, наконец, рядом?
Медленно и с опаской подбирался я к сверкающей полосе, оценивая ее. Она протянулась, насколько хватало глаз, и состояла будто бы из стеклянных емкостей или баллонов. Солнечный свет отражался от них, бликами слепя глаза. Что бы это могло быть?
Я тихонечко прикоснулся к ближайшему. Он оказалась теплым и слегка пружинил, как сильно-сильно накачанный воздухом мяч. Прижавшись щекой к прозрачной стенке и отгородившись от солнца ладонями, я разглядел внутренности баллона, больше чем наполовину занятого жидкой грязью — чем-то вроде ила, подернутого фиолетовой ряской. Присмотревшись повнимательнее, я обнаружил, что ряска подвижна. Она состояла из большого количества пузырьков с длинными тонкими корешками или жгутиками, которые медленно шевелились. Одни пузырьки наползали на другие, притапливая их, залезали наверх, а потом снова оказывались внизу. Как если бы сонно-пресонные дети бесконечно играли в Царя Горы на Всемирный День Заторможенных.
В интернате, где, при живых родителях, я рос и учился, мы устраивали подобные состязания, хотя они и были официально запрещены директором. С нетерпением мечтали о зиме, когда роботы, освобождая плац от снега, сгребут его в высоченные кучи. Дождавшись, пока воспитатель отвлечется на что-нибудь, выбирали самый крутой сугроб молчаливым голосованием, просто указывая пальцем и кивая. А затем гурьбой бросались на штурм. Каждый стремился добраться до вершины первым, успеть стать Царем горы, и уж тогда сталкивать всех, кто покусится на его корону.
Несколько минут кучи-малы, окрик воспитателя, решавшего, наконец, восстановить порядок, и мы нехотя сползали на плац, больше похожие на белых медвежат, чем на детенышей homo sapiens. Только щеки выдавали принадлежность к человеческому роду: смуглые от рождения или красные от мороза и борьбы, мы чувствовали себя героями, гордыми покорителями дикой природы, индейцами племени Побеждахо. Бледнолицым не было места среди нас!
Уже много позже я догадался, что эти несколько минут, нарушающие запрет директора, воспитатели нам дарили.
В моем детстве было много снега, но еще больше — одиночества. Так много, что я привык. Оно казалось мне естественным. Теперь, встретив, наконец, человека, ставшего одновременно любимой женщиной, матерью, сестрой и другом, я сначала не поверил в это. Потом тоже привык — к хорошему ведь быстро привыкаешь, быстрее, чем к плохому — и с радостью воспринимаешь уже не как новое, а как «настоящее естественное», будто оно было всегда… Привык — и мгновенно потерял. Где она сейчас, моя Катя? Существует ли вообще или осталась только в памяти? Не выдумал ли я ее?
Я должен вернуться к ней. Если найдется хотя бы одна лазейка из этого прекрасного, но чуждого мне Марса, будь он отдален в будущее или порожден моим спящим разумом, я сделаю все, чтобы вернуться, проснуться там, где она есть.
Пузырьки тем временем продолжали карабкаться друг на друга и притапливать тех, кто задержался внизу. Процесс, похоже, бесконечный. Я оставил их, проплыл немного вдоль края, и нашел, что так происходит не во всех баллонах. Некоторые оказались полупустыми. Фиолетовые пузырьки, которые я, не заморачиваясь, мысленно называл то ряской, то планктоном, едва прикрывали поверхность грязи. Некоторые как бы состояли из трех или четырех пузырьков поменьше. Возможно, они размножаются делением или почкованием, но меня не особенно интересует марсианская ботаника.