Жанка улыбаясь, щурилась на солнце. Ее волосы горели медью и золотом сквозь прозрачный пластикон шлема. У наших ног под густо-фиолетовым полуденным небом лежало верхнее плато Олимпа, горизонт скрывался в мутной розовой дымке.
— Видимость так себе, — раздался голос Стравинского, — а, бывает, станцию Кравника отсюда видно.
Гляциолог смотрел на меня и как будто ждал ответа.
— Далековато… — протянул я, не имея, на самом деле, ни малейшего понятия, где она.
— Ну, мелочей-то не видно, — рассмеялся Стравинский. — У них оранжерея сверкает, как раз в полдень, обычно, во-он там. А сейчас дымка. Но, все равно, глядите, красота-то какая…
Он распахнул руки, словно пытаясь обнять Олимп, и я вдруг ощутил, насколько гляциолог влюблен в Марс — во все эти голые обрывы, осыпи и кратеры, каменистые пустоши и каньоны, пересохшие русла рек, занесенные кремнеземом ледники, остроконечные глыбы базальтовых обломков, поутру припорошенные инеем. Он любит эту мертвую планету, это кладбище, нашел себе место во Вселенной и счастлив, а я? Если ни Земля, ни Ганимед не стали мне домом, суждено ли прижиться здесь?
— Скажите, доктор Стравинский, а как вы смотрите на преобразование? Я в контексте Марса… — вопрос пришлось уточнить, и недоумение в глазах гляциолога сменилось возмущением.
— Да что вы, бог с вами, доктор Джефферсон, какое может быть преобразование на Марсе?! Марс — заповедник, уникальный край, и геологи, и мерзлотоведы, и еще археологи теперь… Нет, немыслимо! Да и зачем? Мало им Галилеевых спутников?
Он говорил возбужденно и горячо, твердо уверенный в своей правоте.
Жанна хмыкнула:
— А зачем? А, вправду, Пол, зачем? Что нам, Земли мало? И Ганимед могли не трогать, я так считаю. Ледники были чудесные, подледный океан, а вышла страна вечных муссонов, голые мокрые скалы…
Жанка неодобрительно качнула головой, а я скрыл улыбку, вспомнив рассказ об Индии, куда родители затащили ее в детстве, отправившись в отпуск не в самый подходящий сезон. Конечно, она утаила, сколько лет назад это произошло.
— Не, я не против муссонов! — продолжала Жанна. — Но за ними не обязательно лететь через пол-Солнечной. Ну, сделаем теперь из Марса вторую Землю, толку-то? Только прыгать будет легче, притяжение меньше. Но зато больше никогда-никогда не увидим ничего из этого…
Она распахнула руки в точности также как, минутой ранее, Стравинский, и моя улыбка вырвалась-таки на свободу.
— Возможно, вы правы, — я поймал ладонь Жанки и сквозь перчатку почувствовал ответное пожатие. — А не спуститься ли нам перекусить?
— Давайте в главный корпус, — кивнул Стравинский.
Мы двинулись обратно, а я, ведя Жанну под руку и поглядывая на ее задорный носик, думал, что нередко бываю почти согласен с натуралистами: мол, не нужно ничего менять, коли оно таким создано природой. Но, как обычно в такие моменты, мне вспомнились глаза Лиен, и я опять укрепился в противоположном мнении: Марс предпочел бы жить, а не украшать своим окаменевшим и красиво шрамированным телом музей истории землян. По крайней мере, его древние жители хотели бы видеть планету живой.
Но, разумеется, вслух я это говорить не стал. Не имею привычки лишний раз обозначать свою позицию в заведомо несогласном окружении, тем более, если в числе несогласных — близкий мне человек. Умнее промолчать.
Мы быстро спустились на уровень метеостанции, а оттуда уже фуникулер доставил нас к главному зданию. Слева белел купол обсерватории, а дальше, в глубине кальдеры просматривалась часть гигантской окружности строящегося радиотелескопа — ряды антенн, нацеленных в зенит. Когда его закончат, «система из лунного и марсианского радиотелескопов позволит заглянуть в самые заветные и скрытые от нас до сих пор глубины космического пространства» — так обещают в Главных Новостях Системы. Вот вам и музей.
Совместный прием пищи — одна из самых старых и устойчивых человеческих традиций, и, будь я прямоходящим жуком-индивидуалистом с какого-нибудь Регула, непременно нажужжал бы в свой сетевой журнальчик статью, а то и опубликовал бы полновесный трактат о забавных привычках приматов.
Сам я не исключение, тоже испытываю тягу к коллективной трапезе и отдаю должное объединяющей силе дружно смыкающихся и размыкающихся челюстей, чарующему звяканью столовых приборов и звону хрусталя с винтажным «Бордо». Мысль о том, что мы, хоть такие разные, некоторое время способны единодушно и искренне делать одно общее дело, греет мне душу и, признаться, искренне умиляет. Я люблю смотреть на Жанну, уминающую бифштекс и не перестающую стрелять глазками, мне нравится сосредоточенность Стравинского, аккуратно расчленяющего громаду марсианского абрикоса, плода Олимпийской теплицы, я испытываю даже нечто вроде уважения к собственным рукам, умело выдавливающим томатный соус на банальные спагетти. Томаты, к слову, тоже растут на местных плантациях, но этот соус, судя по маркировке, с Земли…