– Постой, к чему ты клонишь? – затаив дыхание спрашиваю я. – Как долго на самом деле я пробыла здесь?
– Ева, город существует уже двадцать лет, – отвечает он.
Я будто упала с огромной высоты на спину – ни вдохнуть, ни выдохнуть не могу. «Двадцать лет» звенит в голове. За это время все изменилось: брат с сестрой давно выросли, а родители постарели, все другие, мир иной. Никто уже много лет меня не ждет.
Хуже всего, что Сандр оказался ко всему причастен. Смотрю на него и становится тошно. Даже не хочу слышать о том, какую именно роль он сыграл во всем этом чудовищном эксперименте. По сути, это и неважно. Я потеряла двадцать лет своей жизни и место в том мире, котором родилась. Даже возвращение ничего не исправит.
Приближаюсь к Сандру так близко, что почти чувствую сквозь воздух, как часто колотится чужое сердце. Мой взгляд касается лица, скул и как только останавливается на черных с янтарными вкраплениями глазах, мужчина будто совсем перестает дышать. В застывшем теле сквозит напряжение. Он ждет последующей реакции, скорее всего крика, а может очередную порцию пощечин, но разочарование слишком сильное. Оно отравляет все остальные чувства. Сказать мне нечего.
Молча поворачиваюсь и из последних сил шагаю мимо озера к городу. Он пытается помочь, но я отталкиваю его руку. У самого входа в Эрановум Сандр останавливает меня.
– Дела у нас неважные: защитный шлем разбит, на голове ссадина. Если явишься так, станет сразу очевидно, что к чему. Придется изобразить обморок и будем уповать на то, что все решат, что ты находилась в беспамятстве и ничего не видела. Спрашивать, разумеется, будут, но ты говори только то, что шла за мной следом по двадцать третьему маршруту, а когда поднимались, то сорвалась, а дальше ничего не помнишь. – Он объясняет, как вести себя дальше, а я, сжав челюсть, борюсь с желанием приложить его чем-нибудь тяжелым.
Когда оказываемся в комнате с оборудованием и костюмами, Сандр велит оставить комбинезон как есть и поднимает на руки со словами: «ты ведь в обмороке, помнишь?». Я раздраженно закатываю глаза: смешно, что приходится идти на это.
Пока он несет меня в медцентр, чувствую себя хуже некуда. Всю дорогу преследует ощущение, что абсолютно все, кого мы встречаем на пути участвуют в заговоре и что все видят мое притворство насквозь. Сотню раз, я мысленно обругала себя за то, что послушала Сандра и вернулась в город. Мне страшно, что все может пойти не по плану, побег сорвется и я никогда, никогда не поднимусь на поверхность. От таких мыслей леденеет кровь.
Лицо Лиссы бледнеет, а карие и без того огромные глаза испуганно расширяются, как только мы появляемся в медцентре. Девушка сразу же начинает хлопотать, помогая удобно расположить меня на кушетке, а затем осматривает рану у виска и усердно водит прямоугольным плоским аппаратом по больной ноге. Закончив, она облегченно вздыхает и ласково улыбается:
– Ничего серьезного, на голове всего лишь ссадина, а на ноге ушиб. Я поставлю капельницу с раствором схистотеги, и ты быстро поправишься. А сейчас отдыхай.
При слове «отдыхай» она одаривает Сандра многозначительный взглядом и тот кивнув, удаляется из палаты, оставляя меня под неустанным присмотром подруги.
Ближе к вечеру в комнату заглядывает Ник. Сначала он смотрит на меня настороженно, но, когда понимает, что со мной все более ли менее хорошо, расплывается широкой белоснежной улыбкой такой, какая только ему одному и свойственна.
– Детка, не пугай нас так больше, ладно?
– Ладно, – устало улыбаюсь я.
Следом за ним входит и Марк. Я будто не видела его много лет. Приподнимаюсь на кушетке в сидячее положение и жадно разглядываю его. Те же теплые дымчатые глаза, обаятельная улыбка и голос знакомый до боли с того самого дня, когда познакомилась с ним в спортивном зале акробатики. Теперь я понимаю, почему мне всегда было с ним так хорошо и уютно, почему я чувствовала себя рядом с Марком как дома. Он и был частью моего дома. Просто раньше я не помнила об этом.