Бароны заворчали вскоре, –
Ведь это же беда и горе,
Что рыцарь доблестный такой
И щит и меч забросил свой.
Бранили все его тогда –
Простые люди, господа,
И вот Энида услыхала,
Что муж ее радеет мало
О славе воинской своей,
Изнежился в угоду ей,
И крепко этим огорчилась,
Но слова молвить не решилась,
Чтоб не разгневался супруг,
Все от нее узнавши вдруг.
И вот однажды поутру,
Когда любовную игру
Они, усталые, прервали
И без движения лежали
Грудь ко груди, к устам уста –
Он спал, но думой занята
Все той же, не спала она,
Ей речи не давали сна,
Что слышала она о нем
Вот здесь, в краю его родном.
И довели ее до слез
Слова, что вспомнить ей пришлось.
Печалилась она, тужила,
И за собой не уследила,
И долго после горевала,
Что лишнего она немало
Промолвила в недобрый час.
А было так: не сводит глаз
Она с супруга своего,
И с тела стройного его,
И с милого его лица, рыдает
И слезы горькие роняет
Ему на грудь. И вот тогда
И вырвалось у ней: «Беда,
Увы, беда и горе мне,
Что с ним я в этой стороне,
Уж лучше б молнией летучей
Меня сожгло! Ведь самый лучший
Из рыцарей, что всех храбрей,
И благородней, и верней,
Из-за меня во цвете сил
О рыцарстве своем забыл!
Стыдом покрыла я его,
А хуже нет мне ничего».
И тут прибавила, стоня:
«В недобрый час ты взял меня».
И смолкла. Но некрепко спал
В тот миг Эрек. Он услыхал
Ее сквозь сон и пробудился,
Слезам любимой удивился
И горечи ее речей,
И ласково промолвил ей:
«Скажи, голубка, дорогая,
О чем ты плача и рыдая,
Сейчас так горестно скорбишь?
Ты от меня не утаишь,
Любимая, свою кручину,
Я должен знать ее причину!
В недобрый час, что сделал я?
Ты так сказала про меня
И ясно я расслышал это».
Она ж не в силах дать ответа,
И в страхе говорит ему:
«Мой господин, я не пойму,
О чем ведешь ты речь такую?»
«Нет, отговорок не хочу я!
И правды от меня не скрыть:
Ты плакала, что тут таить?
А зря ты плакать бы не стала,
Да я и слов твоих немало
Сквозь свой услышал полусон».
«Мой друг, тебя морочил он.
Все это только сновиденье».
«Ты лжешь, нет у меня терпенья
Бессовестную слушать ложь,
Беда тебе, коль не найдешь
Ты для меня правдивых слов».
«Супруг мой, раз ты так суров,
Я душу облегчу свою
И ничего не утаю.
Боюсь лишь огорчить тебя.
Мой друг, повсюду слышу я,
И каждый тут и там твердит,
Что ты забросил меч и щит,
Что жалко это, и что, право,
Твоя отныне меркнет слава.
Молва еще недавно шла –
Всех доблестней – твои дела,
Легко признал бы целый свет:
Как ты – нигде такого нет.
Теперь судачить всякий рад,
Простой и знатный, стар и млад,
Что будто ты не так уж смел –
Изнежился и оробел.
Подумай, каково же мне-то
О милом муже слышать это?
Ведь то, что занят ты женой,
Моей считается виной,
И осуждая и виня,
В том упрекают все меня,
Что, отдавая мне свой пыл,
О славе ты своей забыл,
И вот грозит тебе презренье.
Прими же новое решенье,
Чтоб мог, молву развеяв злую,
Ты славу обрести былую.
Немало пролила я слез,
Но все, что слышать мне пришлось,
О чем здесь смеют говорить,
Тебе не смела повторить.
Такую тяжесть приняла,
Что удержаться не могла
И вслух сказала те слова».
А он в ответ ей: «Ты права,
И правы, кто сейчас глумятся.
Тебе же надобно собраться
В дорогу дальнюю. Вставай
И поскорее надевай
Свое наряднейшее платье,
Скажи слуге: велел седлать я
Тебе красавца-жеребца».
А на Эниде – нет лица:
От страха горького дрожит –
Лихой беды наворожит
Безумье речи неуместной.
Молчанье – золото, известно.
«Ах, безрассудная, дурная,
Да, слишком счастлива была я,
Чего уж только не имела!
С какой же стати вдруг посмела
Подобный вздор нагородить?
Да, меньше должен был любить
Меня мой муж! Теперь жена
В изгнание идти должна!
А мне мучительней всего,
Что не увижу я того,
Кому все эти дни и ночи эти
Была дороже всех на свете.
Он, самый лучший из людей,
Так отдался жене своей,
Что и не думал о другом.
Нужды мне не было ни в чем,
Вот так бы в счастьи и жила.
Увы! Гордыня подвела.
Она виною, что Энида
Эреку нанесла обиду.
Не разумеет счастья тот,
Кто вдосталь горя не хлебнет».