Любовью Александр томим.
Недугом одержим таким,
Безмолвно боль превозмогая,
Судьбы своей не постигая,
Вздыхает он, тоскует он,
Красавицы со всех сторон,
Благовоспитанны, спокойны,
Своей монархини достойны.
Одна из них всему виной.
Себе на горе с ней одной
Царевич говорить не смеет,
При ней, застенчивый, немеет.
Молчит она сама при нем.
Обоих жжет любовь огнем,
Открыться только невозможно.
Блаженству противоположно
Горенье, скрытое в груди,
Когда велит любовь: «Гляди!»
Хотя глядеть не подобает,
И беззащитный погибает:
Взглянуть желая, не глядит,
А поглядев, себе вредит,
Как будто мучает подмога.
Не уберечься от ожога
Вблизи подобного огня,
Который жжет, к себе маня.
Сама себя любовь питает
И неуклонно возрастает.
На убыль не пойдет она.
Пускай стыдом затаена,
В безмолвии любовь окрепла.
Огонь, покрытый слоем пепла,
Отнюдь не склонный потухать,
Напротив, рад заполыхать.
Тоску влюбленные скрывали,
Без всяких жалоб тосковали.
Когда придворные вокруг,
Таила тягостный недуг
Невозмутимость напускная.
Тем тяжелее скорбь ночная.
Судьба влюбленных такова.
Я вам поведаю сперва,
Как Александр в ночи томится
И как Амур над ним глумится,
Внушив отчаянье и гнев,
Украдкой сердцем завладев,
Которое всего дороже,
Так что покоя нет на ложе.
Царевич, глядя в темноту
И вспоминая красоту,
Скорбит среди уединенья!
«Я полоумный? Нет сомненья!
Безумец я? Безумец, да!
Я сам себе хочу вреда.
Вслух объясниться не умею,
Заговорить — и то не смею.
Я, затаив болезнь мою,
Себя безумцем признаю.
Незнанье собственных желаний —
Причина бедствий и страданий.
Как можно боль свою скрывать
И на подмогу громко звать?
Безумец чахнет и слабеет,
Подмоги попросить робеет,
Хоть помощь есть наверняка.
А как назвать мне чудака,
Который лучшего взыскует
И скорбь находит и тоскует?
Кто даст ему благой совет,