Глава 18
Слайхерст грубо схватил меня за руку, но я отодвинулся от него, изогнувшись так, чтобы своим телом прикрыть бумаги.
— На этот раз вам придется все объяснить, Бруно, — злобно заговорил он, забыв свой обычный сарказм.
Я вырывался, но он явно вознамерился отобрать у меня документы. Замечательное совпадение: с чего это Слайхерст бодрствует и бродит по университету в такой час? Конечно же он следил за окнами Норриса.
— Что вы забрали из комнаты? Я должен проверить. Я требую, чтобы вы передали бумаги мне. — Голос его был требовательный, глаза тревожно блестели. Он уставился на пухлую пачку писем у меня в руках: очевидно, и он знал им цену.
— Требуйте себе на здоровье, — сказал я, отбиваясь от него свободной (то есть больной) рукой. — Бумаги я вам не отдам.
— Я старший член колледжа, — напомнил мне Слайхерст, с трудом пытаясь вернуть себе достоинство. — Вы обязаны подчиняться мне, пока вы на этой территории. Если вы забрали нечто ценное из комнаты студента, об этом следует поставить в известность ректора.
Голос Слайхерста становился все пронзительнее, казначей паниковал. Он в очередной раз попытался выхватить бумаги, а я в очередной раз не дал ему это сделать. Он решительно был настроен завладеть добычей, но я-то понимал, что бумаги нельзя отдавать ни ему, ни ректору — они оба уничтожат любые улики, бросающие тень на колледж. А то, что я обнаружил в комнате Норриса, вообще добьет ректора, если об этом станет известно.
Слайхерст с минуту присматривался ко мне, плотно сжимая губы, затем поставил фонарь на землю и ринулся на меня, действуя уже обеими руками. Он оказался неожиданно сильным, хотя казался заморышем, и чуть не сбил меня с ног, пытаясь выхватить бумаги. Но я, обеими руками сжимая свое сокровище, изо всех сил лягнул его и угодил ему ногой в живот. Слайхерст согнулся, и прежде, чем он собрался с силами, я врезал ему в челюсть правой забинтованной рукой — ох и больно же мне стало! Слайхерст начал было запрокидываться назад, но потом, наоборот, неожиданно пригнулся, бросился вперед, ухватил меня за ноги и повалил. Я основательно треснулся спиной о камни, но исхитрился сунуть сверток с бумагами под себя. Однако теперь все преимущества были на стороне Слайхерста — он оседлал меня, прижал к земле и так и вцепился в бумаги. Я испугался, что они порвутся, а его это вовсе не заботило, и он выдирал их у меня. Однако злость добавила мне сил.
— Отдайте, Бруно, вы влезли в дела, которых не понимаете, — шипел он сквозь зубы, обдавая меня запахом несвежего дыхания.
— Вы даже не знаете, что здесь у меня, — возразил я, крепче прижимая бумаги к груди.
— Все, что найдено в комнате студента, является собственностью колледжа до тех пор, пока это не востребует сам студент, — торжественно процитировал он устав, царапая мне ногтями руки.
— Да зачем они вам? — упирался я. — Сами-то не смогли найти, хотя разгромили комнату. Привыкли воровать ключи у привратника?
— Не в том дело, Бруно, а в том, откуда вы знали, что и где надо искать? И ответ напрашивается сам собой: вы — соучастник папистского заговора. Чего еще ждать от итальянца! Ректор — наивный глупец, но я-то вас сразу раскусил.
— Ничего вы не раскусили, — пыхтел я, пытаясь сбросить с себя тощего казначея. — Я не папист, и те, кому следует знать, это знают.
— Вы мне отдадите бумаги. — Он почти лег на меня, ткнулся носом мне в нос. — Отдадите, или я весь колледж на ноги подниму. Трое уже мертвы, и вас отправят в замковую тюрьму прежде, чем вы успеете сочинить очередную ложь.
Выходит, Слайхерст против папистов, размышлял я, в то время как он пытался придавить коленом мне грудь. Если так, почему он хочет уничтожить улики? Зачем ему эти бумаги? Но как бы то ни было, я твердо знал одно: бумаги должны попасть прямиком к Уолсингему. Значит, надо отдать их Сидни. Пачка уже почти выскальзывала из моей раненой руки, но тут я, собрав остатки сил, откинул голову и нанес ею резкий удар ему в нос. Слайхерст громко взвыл и обеими руками ухватился за нос. Этого было достаточно, чтобы сбросить его с себя и откатиться в сторону. Голова от удара заболела, перед глазами все расплывалось, но утешала мысль, что противнику досталось основательнее — когда он решился наконец отнять руку от носа, я увидел, что из него ручьем хлещет кровь. Но тут над нашими головами вспыхнул свет, и послышалось неторопливое шарканье.
— Что такое, во имя Господа?.. — начал было Коббет, поднимая повыше фонарь.
Но тут он осекся: еще бы, два почтенных доктора валяются, точно пьяницы, с расквашенными мордами посреди университетского двора.