Незнакомец смотрел на меня так, что я испугался, не напрашивается ли он на ссору — мне уже было совершенно очевидно, что в подобном месте прохожий не может спокойно выпить, посторонних здесь встречают враждебно. Я отвел глаза, а когда вновь поднял взгляд, то увидел перед собой плотную женщину лет сорока в запачканном фартуке. Она стояла почти вплотную ко мне, сложив руки на груди. Пряди седоватых волос обрамляли лицо с тяжелой квадратной челюстью, глаза смотрели подозрительно.
— Чего желаете, сэр?
— Кувшинчик эля.
Она коротко кивнула, но продолжала разглядывать меня.
— Ваше лицо незнакомо мне, сэр. Как вы попали в «Колесо Катерины»?
— Я шел по улице и проголодался. Увидел вывеску и решил завернуть сюда.
Женщина подозрительно сощурилась:
— Похоже, вы не местный.
— Я родился в Италии, — ответил я, честно глядя ей в глаза.
Хозяйка поджала губы и кивнула.
— Друг папы?
— Лично с ним незнаком, — пошутил я, и на миг ее лицо смягчилось; она чуть было даже не улыбнулась.
— Вы поняли, о чем я, сэр.
— От моего ответа зависит, получу ли я выпивку?
— Мы просто хотим быть уверены в наших посетителях, сэр.
Я снова оглядел зал: да уж, таких надежных посетителей поискать. Больше всего это зрелище напоминало придорожные гостиницы, в которых мне доводилось ночевать после бегства из Сан-Доменико.
— Я был воспитан в католической церкви, — ровным голосом ответил я. — Не знаю, как это отразится на моей репутации, во всяком случае, деньги у меня в кошельке такие же, как у всех.
Женщина окончательно успокоилась и уже двинулась прочь за моим элем, но приостановилась:
— А как вас звать?
— Филиппо, — ответил я и сам удивился легкости, с какой это имя соскользнуло с языка.
Ожила память скитальческих лет, когда я мог называться только именем, данным мне при рождении — открыть свое монастырское имя означало бы попасть в руки палачей. И здесь, в этом мрачном кабаке, под косыми взглядами и перешептыванием завсегдатаев, инстинкт снова пробудил осторожность.
— Меня зовут Филиппо Нолано, — сказал я.
Этим хозяйка вполне удовлетворилась. Она кивнула и даже изобразила нечто, похожее на реверанс.
— Вдова Джоан Кенни, к вашим услугам. Что желаете покушать, сэр?
— А что у вас есть?
— Похлебка, — непререкаемым тоном сообщила она.
За время моего пребывания в Англии я успел выяснить, что похлебка — это студенистое варево, получаемое из смеси овсяных хлопьев и крепкого мясного бульона. Если ее сварить правильно, собаки, может, и станут есть. Впрочем, англичане поедали ее, как бы она ни была приготовлена, едва ли не трижды в день.
— А мяса нет? — с надеждой осведомился я. — Как-никак, воскресенье.
— У нас варят похлебку. Хотите — берите, нет — так нет.
Я нехотя согласился.
— Хамфри! — позвала хозяйка.
Дверца возле окошечка в стене отворилась, и высунулся молодой человек — простоватое лицо со светлыми кудряшками, в руках грязное полотенце. Ростом он, пожалуй, превышал шесть футов и явно давно уже отпраздновал совершеннолетие, но его взгляд, в котором сквозило детское желание угодить, выдавал слабоумного.
— Принести мастеру Нерлано похлебку и кувшин эля, да поживее, и не лезь к нему со своей болтовней! — распорядилась хозяйка.
Хамфри часто-часто закивал головой. При этом он сильно запрокидывал голову, а затем резко опускал подбородок к самой груди, вертя при этом в руках свой грязный утиральник.
— Он из Уэльса, — сочла нужным пояснить хозяйка, словно этим объяснялись странности молодого человека.
Парень скрылся в недрах кухни, а женщина пересекла комнату и остановилась возле стола, где сидел безухий, и негромко поговорила с ним о чем-то. Тот наклонил голову и, в отличие от уэльсца, слегка кивнул, продолжая при этом наблюдать за мной.
Юный Хамфри притащил мне миску с еле теплой серой жижей — половину он расплескал прямо на стол — и поставил передо мной деревянную чашу с пивом (сверху плавала грязная пена), сам же остался стоять возле стола, улыбаясь во весь рот.
— Спасибо, — вежливо поблагодарил я, но он не уходил. Чаевых, что ли, ждет? — удивился я.
— Вы из Италии? — нараспев спросил он, наклоняясь, чтобы заглянуть мне в глаза, и по-собачьи склонив голову набок.