Эймонд почувствовал, как по его спине пробежал настоящий холод. История Риана была даже страшнее истории Лайама. Она была не о физическом насилии, а о надругательстве над самой душой, над святым. Он посмотрел на свой молоток, лежащий на полу. Теперь это был не просто инструмент мести за деда. Это был инструмент, чтобы вернуть память всем жертвам ангельских деяний.
Завершала этот парад боли пожилая женщина. Ее все ласково называли матушкой Илвой. Седая сгорбленная, но с негнущимся станом, она говорила тихо, но каждое ее слово падало, как молот.
“Моего сына казнили. По ложному обвинению о хранении запрещенной литературы. Он был библиотекарем, всего лишь. Любил старые книги, намекал, что в них осталась правда. Его схватили, судили один день. А потом… вывели на площадь.”
Ее голос дрогнул, но она не заплакала. Слезы, казалось, давно уже выгорели в ней дотла.
“Мне пришлось там быть. По их правилам, семья предателя должна присутствовать, чтобы “очиститься от позора”. Я стояла и смотрела, как ликующая толпа с нетерпением ждала, когда голова моего мальчика отделится от тела. Он смотрел на меня. В последний миг. И прокричал… не свое имя, не мое… он крикнул: “Miserere!”
Странное непонятное большинству, но оттого еще более страшное в своей древней отчаянной борьбе слово повисло в воздухе.
— Помилуй! — перевел кто-то шепотом с ангельского языка на векторианский.
Мать Илва медленно покачала головой.
“И тут гильотина упала.”
Воцарилась тишина, густая и тягостная, как похоронный саван. И в этой тишине вдруг Эймонда затрясло. Не от страха, а от прозрения, жгучего и стыдного. Он вспомнил, как сам стоял на этой площади, может, не на той самой казни, но на другой и ликовал вместе со всеми. Он был уверен, абсолютно уверен, что каждый казненный — настоящий враг Вектории, чудовище, угрожающее его дому. Он аплодировал палачам. Он был частью этого механизма, который перемолол сына Илвы, который украл ребенка Лайама, который уничтожил чувства друга Риана.
Он поднял взгляд на старушку. Ее спокойное, исполненное бесконечной скорби лицо обожгло его сильнее, чем любая ярость Кассиана. Он чувствовал глодающую тошнотворную вину. Не только за себя, но и за весь тот слепой, ликующий город над их головой. Каким же недальновидным, каким жалким и ослепленным он был.
Он не видел выхода из этой вины. Единственным искуплением могло быть только одно — убедиться, что больше ни один ребенок не прокричит “Miserere!”, стоя на эшафоте. Даже если за это придется заплатить своей собственной жизнью.
Внезапный скрип люка на потолке убежища заставил вздрогнуть всех. Воздух в подземелье на мгновение застыл, и даже Кассиан резко обернулся. Его рука инстинктивно легла на рукоять титаниумного топора. В проеме входа, тяжело дыша, показался запорошенный снегом паренек — один из внешних наблюдателей Сопротивления. Его глаза были наполнены ужасом, а голос сорвался на крик, прокатившийся по залу, похоронив только что царившее там спокойствие:
— Напали на “Голову”! Гвардия! Их кто-то привел… они уже там!
VII. Caput Occisum
— Отрубленная голова
Кассиан убрал руку с рукояти топора. Мгновенный спазм тревоги, вызванный неожиданным скрипом люка, сменился холодной яростью. Нападение на “Голову” — к этому не был готов никто.
Эймонд не знал, что такое “Голова”, но ледяная волна, прошедшая по залу и окаменевшее лицо лидера говорили понятнее любых слов. Его лицо — обычно маска непроницаемого спокойствия — исказилось. Похоже, он уже мысленно приставлял лезвие своего топора к горлу каждого ангела, посмевшего приблизиться к их святыне.
— Марк, Рон, со мной. Остальным — оставаться на местах. Ждать сигнала. Никакой самодеятельности, — его голос был тихим, но таким острым, что казалось, режет воздух.
Эймонд почувствовал, как его сердце упало. Его снова оставят в тылу, в безопасности, где он никак не сможет помочь товарищам, в то время как другие будут рисковать жизнями. Инстинкт кричал, что “Голова” — нечто важное. Нечто важнее, чем обычный склад, и он не мог позволить себе остаться в неведении.
Я иду! — сказал он, переступая через собственный страх, который велел ему оставаться в безопасности — голос его звучал хрипло, но твердо.
Кассиан обернулся, его взгляд, тяжелый и оценивающий, впился в юношу.
— Это не экскурсия, парень. Там может быть ад.
— Я уже видел ад, когда вы резали ангела, — парировал Эймонд, сжимая кулаки. — И я видел его здесь, слушая все эти истории. Мой долг — сражаться с этими тварями. Я должен отомстить не только за деда, но и за всех нас. Я не буду мешать. Но я должен видеть.