Внутри царила атмосфера приглушенного возбуждения, словно перед началом театрального представления. Они нашли места на старых потрепанных скамьях для публики. Эймонд окинул зал взглядом. Впереди возвышалась роскошная кафедра судьи, покрытая сусальным золотом. Справа от нее — места для советников. Слева, в самом темном угле судебного зала, стояла массивная, покрытая ржавчиной клетка с толстыми прутьями.
За ними сидели пленные.
Эймонд узнал их. Это были те самые люди, которых он видел с крыши. Ученые. Их лабораторные халаты сменили серые робы, но на некоторых еще проступали бурые пятна засохшей крови. Они сидели, опустив головы, но позы их были не сломленными, а уставшими. В дальнем углу клетки, прижавшись друг к другу, сидели женщины. И среди них парень узнал ту самую Алису. Ее лицо было бледным, однако спокойным, а взгляд, полный не ума, а пустоты, был устремлен в никуда. Она была здесь, но, казалось, ее душа уже покинула это место.
Клетку охраняло трое ангелов и двое гвардейцев-людей. Их доспехи сияли неестественным полированным блеском, а лица под шлемами были пусты, как у тех солдат на Жатве Света.
У Эймонда перехватило дыхание. Он сглотнул ком, вставший в горле, и почувствовал, как у него в глазах выступили беспомощные слезы. Он резко опустил голову, чтобы скрыть их.
Ровно в три двери распахнулись, и в зал с торжественным видом вошли советники. Среди людей Эймонд с холодом в душе узнал Грейса — того самого, чья “добрая воля” оплатила его искупление. На лице Эймонда мгновенно появилась гримаса ненависти. Марк сильным цепким движением схватил его за запястье под скамьей.
— Не сейчас, — прошептал он, и пальцы его сжались, словно тиски.
Затем вошел судья. Ангел в пышной мантии, расшитой серебряными нитями. Он шел медленно, с особой важностью, а его прекрасное лицо выражало лишь безразличие и брезгливость.
Iudicium incipit! — провозгласил он, и его властный голос заполнил весь зал.
С задних рядов донесся шепот:
— Что это значит?
— Не знаю, но звучит слишком красиво!
Судья начал, не глядя на пленных.
— Сии отверженные обвиняются в подрыве государственной целостности, безопасности и святого покоя граждан. В тайном вертепе они мастерили устройства, коими намеревались посеять смуту и хаос. Выслушаем сторону обвинения.
Вперед выступила фигура в доспехах и мантии прокурора. Его крылья были гордо расправлены.
— Не так давно солдаты Церковной Армии взяли под контроль притон, где сии твари создавали яды, взрывчатые вещества и механизмы для диверсий, — его голос был металлическим и бесстрастным. — Бдительность дозора предотвратила беду. Церковь провела расследование, а мне оставалось лишь сделать очевидные выводы, чтобы выдвинуть обвинение. Все доказательства здесь.
Он протянул судье толстую начищенную папку.
Эймонда сковал ледяной ужас. Он был уверен, что папка с “доказательствами” была такой же бутафорией, как и все остальное. Все было перевернуто с ног на голову. Правда — изучение титаниума, единственного известного оружия против угнетателей — была так страшна, что ее было опасно озвучивать публике. Вместо нее придумали удобную пугающую ложь.
Судья сделал вид, что внимательно изучает документы, переданные прокурором. Настала очередь защиты.
И тут начался цирк.
Дряхлый старик-адвокат, похожий на высохшую мумию, вышагнул вперед.
— Я… защитник сих людей, — его голос дрожал от подобострастия, а не от страха. — И мне.. стыдно. Я отказываюсь их защищать. Я не могу и не смею осквернять зал правосудия, доказывая невиновность столь очевидных предателей. Все…
Он поклонился и, пятясь, вернулся на свое место. Судья довольно усмехнулся. Фарс был сыгран безупречно.
У Эймонда похолодели руки. Старик не просто отказался защищать. Он с таким рвением и старательностью начал поливать своих подзащитных грязью, с таким сладострастием старался угодить этой театральной постановке, что парень окончательно потерял надежду на хотя бы каплю справедливости в этом зале суда.
— Вина доказана, — заключил судья. — Осталось определить меру наказания. Слово — советникам.
Первым поднялся мистер Грейс.
— Не менее тридцати лет в Главной тюрьме Вектории! — провозгласил он с фальшивым пафосом.
И начался апофеоз безумия. Советники, как актеры в плохой пьесе начали торговаться за жизни людей, словно они находились не в зале суда, а на рынке рабочего квартала. Ими двигала не справедливость, а желание угодить судье и друг другу: