Он перевёл взгляд на Эймонда.
— Мы с ним вновь откроем его мастерскую «Шестерня и Перо». Будем примерными гражданами: чинить их часы, улыбаться их чиновникам и играть в любовь и лояльность. Пока они не поверят, что мы — их самые верные слуги. Пока они сами не пригласят нас войти в свои Сады.
В комнате повисло ошеломлённое молчание. План был безумен, дерзок и… в него было тяжело поверить. Никому ещё не хватало дерзости планировать своё Вознесение. Это была великая удача, и люди просто тихо молились, чтобы она улыбнулась им или их близким.
Брут, хмурясь, молча отвернулся. Марк, понимая, что иного выхода нет, лишь развёл руками. А Эймонд чувствовал, как волна страха накатывает на него. Ему предстояло вернуться — туда, где всё началось. Надеть маску покорного раба и смотреть в глаза тем, кого он поклялся уничтожить. Это было страшнее любого боя.
X. Fracta Ingrana — Pars I
— Сломанные шестерёнки. Часть 1
Дверь мастерской “Шестерня и Перо” казалась тяжелее, чем Эймонд помнил. Не физически — огромной глыбой она лежала на его потрясенной душе. Рука не слушалась, пальцы скользили по холодному металлу ключа. Трясло его отнюдь не от холода, а от страха. Стоит ему войти — призраки прошлого накинутся на него и непременно одолеют, засмеют его нынешние мысли, напомнят ему о том наивном мальчике, которым он был. А дед бы точно отвернулся от предателя Вектории. И его бы не волновала ни одна причина, почему его внук стал таким.
Кассиан стоял вполоборота, прикрывая его от случайных прохожих. Его молчание позволяло пареньку оттягивать момент открытия двери. Наконец, обдумав все, он вставил ключ в скважину. С усилием открыл дверь. На них тотчас же пахнуло тем самым знакомым воздухом — застоявшимся, густым, пахнущим лаком, металлом и… дедом. Здесь ничего не изменилось. Даже полустертый след от кислоты, упавшей на верстак, все так же красовался на его поверхности. Это была не мастерская. Это было его уютное гнездо, где он, не задумываясь, мог часами восхвалять Архангела и Векторию.
Ноги сами подкосились. Эймонд рухнул на колени и заплакал. Рыдания казались жгучими и беспощадными. Плакал он не только по, вероятно, умершему деду, но и по себе — по тому, кто верил, по тому, кто был сломлен, по тому, кому теперь предстояло жить в этой опустевшей оболочке.
Стоило ли ему вообще присоединяться к Сопротивлению? Да, они отняли у него деда. Да, они делали его друзей и знакомых совершенно другими. Они лишали их воли и души. Но сам Эймонд был в триста раз счастливее, когда искренне верил ангелам. Когда стоял на площади и ликовал вместе со всеми на праздниках. Но ликовал он не только на них. Казни вызывали у него чувство радости не меньше…
Сильная рука легла на его затылок.
— Хватит, — сталь голоса Кассиана уже в который раз вернула его в реальность. — Здесь, за этим верстаком, твой дед отдал все, чтобы ты жил. Не опозорь его имя слезами и сомнениями. Встань. Отомсти.
С этого момента Кассиан уступил лидерство Эймонду. Теперь он стал тенью, подмастерье, исполнителем. Все решения принимал хозяин мастерской. Но первые дни ушли исключительно на ее восстановление и подготовку. Стиснув зубы, они разбирали залежи старых заказов, проверяли каждый инструмент, выводили пятна ржавчины с заброшенных станков и верстаков. Кассиан выметал сор, и под его веником исчезали не только пыльные клубки, но и последние следы прежнего уюта. Теперь это был не дом, а стратегический объект. Важнейшая деталь в плане Сопротивления.
***
Утро открытия было ясным и морозным. Солнце играло в позолоте вывески, и эта красота резала глаза прохожих. Первым их лавку посетил сосед-овощник, пахнущий луком и простодушием.
— Эймондушка! Жив-здоров! — его голос гремел под низкими сводами. — А старик-то куда подевался? Заболел, поди?
Парень молчал, чувствуя, как по спине бегали мурашки. Он уставился на прилавок магазина, чтобы не видеть этого добродушного лица.
— Ушел, что ли, куда? — не унимался сосед.
Эймонд резко кивнул, сжав в кармане рукоять молота и чудовищной силой.
— Часики-то мои можешь глянуть? — старик протянул карманные часы, потертые временем. — Ход каким-то неровным стал.
Эймонд взял их. Руки задрожали. Он так боялся уронить, разбить это хрупкое наследие чужой жизни. Мельком он взглянул на Кассиана, который упорно делал вид, что он разбирает коробку с какими-то ржавыми пружинами. Но спина его была напряжена как струна.
— Десять рулиантов, — выдавил Эймонд, выводя цифры в счете корявым почерком.