Снова с глухим стоном разверзлись врата.
И оттуда вышли… они.
Двадцать шесть фигур в сияющих, идеально подогнанных доспехах. С такими же копьями, как у гвардейцев. Среди них Эймонд узнал веселого и жизнерадостного Фила. Все они были вошедшими в Сады на прошлое вознесение.
Но что-то было не так.
Они шли не гордо и прямо, а… ровно. Совсем как заводные куклы. Их шаг был идеально выверен, до миллиметра. Их головы были повернуты прямо, под одним углом. А их глаза… казались бездушными.
Эймонд вгляделся в глаза того самого Фила. Там, где должны были плясать веселые искорки, где должна была жать сила, была пустота. Его широко открытые глаза не видели ни толпы, ни сияющего неба. Они были похожи на гладкие, идеально отполированные камешки. Ни мысли, ни усталости, ничего.
Юноша моргнул, стараясь поверить своим глазам. “Не может быть… может, они устали?” — подумал он. Он сжал кулаки, пытаясь найти разумное объяснение, но чем дольше смотрел, тем труднее было отрицать очевидное: что-то здесь не так.
В душе паренька что-то дрогнуло.
Это длилось всего мгновение. Толпа вокруг продолжала реветь и махать руками, люди плакали и обнимались. Они видели героев, вернувшихся из рая, облаченных в силу и славу.
Но Эймонд больше не видел героев. Он видел пустые оболочки. И впервые за всю свою жизнь, сквозь гул ликования, в его сердце прокрался тихий холодный, как сталь лезвия вопрос: “А куда же делись они сами?”
Ему стало душно. Ликование толпы, еще недавно согревавшее его, теперь обжигало, как упрек. Он, ничего не сказав деду, отчаянно расталкивал людей, пробиваясь прочь — из эпицентра этого кошмара в маске праздника.
И будто в ответ на его смятение, небо пронзила первая молния. Хлынувший ливень вмиг разогнал толпу, словно смывая грезы с лиц горожан. Жатва Света была завершена.
III. Quis custodiet ipsos custodes?
— Кто же охранит самих стражей?
Воздух в мастерской “Шестерня и Перо” был густ, как кисель, — запах машинного масла, металлической пыли и пота смешивался с ароматом дешевого полена, тлевшего в печке. Несколько последних месяцев, прошедших с Жатвы Света, слились для Эймонда в один сплошной, изматывающий день, где ночь была лишь короткой паузой, чтобы рухнуть без сил на соломенную подстилку в углу.
Он работал. Это было его искупление.
Каждый отполированный зубчик шестерни часового механизма, каждый ввернутый с ювелирной точностью винтик был не просто работой. Это была искупительная молитва, безжалостная и монотонная. Он вкладывал всю свою ярость от собственной слабости, весь стыд за тот панический побег с площади. Иногда ему снились пустые глаза Фила, и он просыпался с криком, зажимая рот, чтобы не выдать своего позора. “Слабак, — шептал он тогда себе в темноте, сжимая кулаки. — Увидел героев, которые будут защищать спокойную жизнь горожан Вектории и испугался. Ты отвратителен.”
— Не загоняй себя, внучек, — день за днем повторял старик, чтобы подбодрить паренька. — Угольщик в кузнице меньше работает.
Но Эймонд не мог позволить себе остановиться. Он лишь с силой ткнул шилом прокладку под часовым стеклом, едва не порвав ее. Жаловаться на усталость он не смел. Штраф, наложенный судом за “неуважение к церемонии и нарушение общественного порядка”, был его личным крестом. Он платил за него не только деньгами, но и молчаливым, выматывающим покаянием. Провинившийся должен был доказать им, доказать деду, и, главное, доказать самому себе, что он — хороший, надежный гражданин Вектории. Что тот приступ паники был лишь дурным недоразумением — чем-то, что можно сжечь в горниле усердия.
Наконец, работа над последним заказом была закончена. Эбен с тихим, болезненным стоном разогнул спину и протянул внуку футляр из черного дерева, на крышке которого была вырезана эмблема мастерской.
— Последний. Часы “Сияние рассвета”, розовое золото, двойной репетир. Для мадам Грейс. — старик положил тяжелую, исчерченную прожилками руку на его плечо, и Эймонд почувствовал, как под тонкой кожей напряглись уставшие сухожилия.
— Отнеси — и наш долг будет полностью оплачен. Полностью. Сегодня… сегодня мы наконец отметим Новый год. Как положено. Вместе.
Фраза “как положено” обожгла его, как раскаленная игла. Из-за бесконечной рутины он уже и забыл о приближающемся празднике. Паренек кивнул, сглотнув горький комок в горле, и вышел на улицу, прижимая к груди драгоценную коробку, словно щит.
***
Визит в особняк Грейсов оказался тем еще унижением. Дом утопал в гирляндах из позолоченных листьев и лент, а сама мадам, приняв свой заказ, сыпала всевозможными сладкими, как патока, и такими же липкими благодарностями.