— О, это просто восхитительно! Мой муж будет в восторге! — воскликнула она, и ее взгляд, холодный и оценивающий, скользнул по его поношенному пальто и грубым башмакам. — Он, знаете ли, тот самый советник Судебной палаты, который лично просил о смягчении Вашего штрафа из-за уважения к Вашему деду. Считайте этот заказ жестом доброй воли с нашей стороны.
Эймонду стало душно, словно воротник рубахи вдруг превратился в удавку. Его каторжный труд, его бессонные ночи и его искупление — всего лишь “жест доброй воли” для кого-то? Чья-то снисходительная подачка? Он неискренне поблагодарил пожилую женщину и спешно ретировался, чувствуя, как жгучий стыд смешивается с щемящим облегчением. Все кончено. Долг оплачен. Теперь он может вернуться домой и без стыда посмотреть в глаза деду. Начать все с чистого листа. Пытался заставить себя поверить в это.
***
Он почти бежал по пустеющим предпраздничным улицам, торопясь домой, в обещанный, выстраданный уют. Свернув в знакомый короткий переулок, обычно безлюдный, он замер, почувствовав неладное.
Из глубины, из-за груды пустых ящиков доносилось множество самых разных приглушенных, но оттого еще более жутких звуков — сдавленный стон, металлический лязг, тяжелое, хриплое дыхание.
Любопытство оказалось сильнее страха. Он прижался к шершавой, холодной стене и заглянул за угол.
Сцена, увиденная им, навсегда врезалась память, выжигая все, что было до этого. Трое людей в потертых, темных плащах окружили патруль Крылатого Дозора. Тот самый ангел, что вершил кару от имени системы, теперь дрожал, прижатый к стене, — без силы и права судить. Его напарник-гвардеец, который только недавно вышел из Садов на службу, смотрел широко раскрытыми от ужаса глазами. В нем проснулся животный страх и настоящие эмоции. К его горлу был приставлен короткий, но острый клинок.
Но самое ужасное произошло с ангелом. Один из нападавших, человек с титановым топором в руках, размахнувшись со всей силы, резко отрубил ангелу его величественные крылья, словно сломал ему живые, налитые светом кости.
И ангел потух.
С падением первого крыла его сияющая аура померкла, словно ее отключили от источника питания. С падением второго — он стал просто существом. Бледным, слабым, беспомощно захлебывающимся воздухом. Теперь от него шел тусклый, болезненный свет, как от умирающей свечи. Это был не небожитель. Это была уязвимая, смертная плоть.
И тогда связанный солдат, видя это преображение, с немым рыком отчаяния рванул вперед, пытаясь выбить оружие из рук своего пленителя.
Лидер нападавших, высокий мужчина с лицом, скрытым в тени капюшона, не дрогнул. Его движение было быстрым, точным и лишенным всяких эмоций, как у хирурга. Он провел лезвием по горлу гвардейца.
Эймонд зажмурился, но не смог закрыть уши. Он услышал тихий, булькающий предсмертный вздох и глухой звук падающего на камни тела.
Когда он снова открыл глаза, двое уже тащили обессилившего, почти амофорного ангела в глотку темного проема. А их лидер стоял и смотрел прямо на него. Его глаза, холодные и пронзительные, как шила, видели его, укрывающегося в тени, с самого начала.
— Запомни этот вечер, парень, — его голос был низким и звенящим, как удар стали о сталь. Он не угрожал, а говорил спокойно. — Скоро вся эта ложь обратится в прах.
И они растворились во мраке, оставив Эймонда наедине с теплеющим на морозе трупом в переулке и с правдой, которая была страшнее и неоспоримее любой лжи.
***
Он не помнил, как добежал до дома. Он ворвался внутрь, захлебываясь паникой и воздухом, который казался ему отравленным.
— Дед! Ты не представляешь!.. — его голос сорвался на крик.
В ответ его встретила оглушительная зияющая тишина. В доме было пусто. Стол был чист, а печь холодна. И на этом столе, прижатая знакомым, увесистым молотком деда, лежала записка.
Пальцы Эймонда дрожали так, что он едва не порвал бумагу, разворачивая ее.
Внук, меня арестовал Крылатый Дозор. Обвиняют в предательстве Родины. Знай — это ложь. Нас предали. Беги. Не ищи меня. Они придут и за тобой. Ты — все, что у меня есть. Ты — мое наследие. Прости старика. Эбен.
Каждое слово было отдельным ударом молота по хрустальному куполу его прежней жизни. Он стоял, не в силах пошевелиться, пытаясь осознать бездонную пропасть этого одиночества. Ничего не осталось, ни веры, ни деда, ни даже возможности искупить несуществующую вину.