В этот момент часы на городской ратуше пробили полночь. И сразу же, как по зловещему сигналу, во всех домах включилось радио. Из динамика этого рупора системы полился бархатный всепроникающий, сладкий как яд, голос Верховного Архангела.
— С Новым, 1789-м годом, дети Вектории! — гремел голос, заполняя мертвую пустоту дома. — Пусть этот год станет эпохой нашего величайшего единства, веры и процветания!
Зазвучали ликующие медные фанфары.
Эймонд медленно поднял голову. Слез не было. Их выжег дотла всепоглощающий холод. Была лишь тихая бездонная пустота, а на ее дне — зреющий кристально-ясный и холодный, как лед ангельского сердца, гнев.
Его взгляд упал на молоток деда, лежавший на столе, как вещественное доказательство прерванной жизни. Он взял его. Рукоять, отполированная десятками лет труда идеально легла в его молодую ладонь. Вес был таким знакомым и утешительным. Но теперь это был уже не инструмент созидания.
Он сжал его в белом от напряжения кулаке, глядя в стену за которой ликовал обманутый, слепой город.
Борьба началась. Не когда-нибудь. Сейчас.
IV. Gladius Veritatis et Ala Falsitatis
— Меч истины и крыло лжи
Неделя одиночества вдавила Эймонда в оцепенение, словно тиски в мастерской. Мир расплывался в грязноватой мути, сквозь которую проступала лишь одна, обжигающая, как кислота, мысль: все — ложь. Ангелы, их бессмертие и величие, Жатва Света и сама Вектория — гигантский, отлаженный механизм по производству лжи. А он — мелкая шестеренка, от которой избавились за ненадобностью.
Записка деда все еще лежала у него в кармане, обжигая кожу набрякшими от слез чернилами. “Беги”. А куда ему бежать? Этот дом, пропахший лаком и металлом, был его единственной вселенной. Бежать означало перестать быть собой. А после всего увиденного это было последним, чего он хотел.
Наступили новогодние каникулы. Мастерская молчала. Мысль о том, чтобы снова прикоснуться к часовым механизмам, вызывала тошноту. Его глодала иная, приземленная проблема — пустота в кошельке. Весь заработок ушел на выплату штрафа. Теперь ему не на что было купить даже простого куска хлеба. Мысли о подработке путались, как разорванные пружины.
Но внезапно его пустую обитель заполнил стук в дверь, прозвучавший, словно выстрел.
Эймонд не испугался. Страх требовал сил, а у него не было этой роскоши. Взяв дедов молоток, он подошел к входу в мастерскую и отворил дверь.
На пороге стоял он. Тот самый человек с переулка. Без плаща, но в потертой куртке. Эта фигура казалась еще более острой и опасной, чем тогда. Лицо, иссеченное шрамами, не выражало абсолютно ничего.
— Парень, — его голос был низким и ровным, без угрозы. — Ты так и будешь тут гнить? Эти твари отняли у тебя все. Ты просто с этим смиришься?
— Нет, — хрипло выдохнул в ответ Эймонд. Он не понимал, откуда незнакомец знает о деде, но ярость, накопившаяся за все эти дни, оказалась сильнее недоверия.
— Тогда пошли. Я покажу, с чем именно ты не смирился.
Эймонд кивнул и проследовал за мужчиной. Он действовал инстинктивно, словно что-то заставило его довериться.
Улицы сияли праздничной мишурой, а под ногами искрился снег. Но для Эймонда мир потерял цвет и звук. Он поплелся за своим новым знакомым, не замечая ни сверкающих гирлянд, ни смеха за окнами.
— Соберись, тряпка! — резко бросил спутник, не глядя на него. — С таким лицом мы привлечем Дозор за версту.
Паренек не ответил. Все внутри него было выжжено дотла.
Они свернули в темный, неосвещенный переулок. Мужчина рывком отворил покосившуюся дверь, впустив Эймонда в подвал, пропахший сыростью, дымом и остывшим металлом.
Воздух сгустился. Слабый свет единственной коптилки позволил Эймонду увидеть еще двое знакомых ему мужчин из того самого переулка. А на стене висел темно-зеленый стяг, на котором грубой краской было нарисовано отрубленное ангельское крыло и меч. Такая же эмблема красовалась на груди у всех троих.
— Наш символ, — гордо заявил лидер. Сломанное крыло лжи и меч правды. Но ты не подумай, это не наша база. Наша надежнее скрыта от глаз системы. Не настолько ты еще свой, чтобы видеть больше. Сначала — история. Верить или нет — дело твое. Но ты уже видел, что они не всесильны. И что их милость заканчивается с первым же доносом.
Он швырнул на стол потрепанную тетрадь коричневого цвета в кожаной обложке.
— Вся правда написана здесь. Основателем. Читай.
Эймонд взял рукописи дрожащими руками. Страницы пожелтели, а чернила выцвели. Он принялся за чтение.
***
“Меня зовут Гейб. И да, это я основал то, что вы сейчас зовете Сопротивлением. Я попал в “рай” на 2382 Вознесении. Помню, как дрожал от гордости, когда входил в эти врата. Поначалу все и правда было похоже на сказку. Белые одеяния, улыбки, нас называли “избранными”. Поселили в богатом и красивом квартале для ангелов и накормили. А потом повели в “Академию для Церковной Гвардии”.