Жослен приказал своему оруженосцу приготовить ему доспехи и мельком взглянул на шевалье Куртуа.
– Когда замок будет взят, – сказал он, – ты снова станешь кастеляном.
– Как прикажет монсеньор, – невозмутимо ответил рыцарь, хотя это было оскорбительное понижение.
Уже с оружием и в доспехах участники штурма собрались в церкви Святого Каллика, где была отслужена месса, и, получив благословение, гуськом двинулись из дома в дом, через проломы в стенах. Поднявшись на холм, они сосредоточились в мастерской колесных дел мастера, выходившей на площадь перед замком, где и затаились с оружием наготове. Люди надели шлемы, прочитали, кто под нос, кто про себя, молитвы и стали ждать. У большинства имелись щиты, но некоторые предпочли обходиться без них, утверждая, что так они могут двигаться быстрее. У двоих были здоровенные топоры – оружие, особенно страшное в тесной свалке. Они касались своих талисманов, вновь бормотали молитвы и ждали, когда прогремит пушка. Наружу никто не высовывался, потому что Жослен следил за ними и строго-настрого приказал оставаться в укрытии до самого выстрела.
– Награда за лучников, обещанная дядюшкой, остается в силе, – напомнил граф, – но я буду платить не только за пленных, но и за убитых.
– Закрывайтесь щитами, – вставил Робби, вспомнив о длинных английских стрелах.
– Им не до стрельбы будет, – успокоил его Жослен. – Когда громыхнет, они съежатся от испуга, и, прежде чем очухаются, мы ворвемся и всех перебьем.
«Дай-то бог, чтобы так оно и вышло», – подумал Робби и ощутил укол совести при мысли о сэре Гийоме, с которым ему предстояло сражаться. Нормандский рыцарь ему нравился, однако теперь он был связан новой клятвой верности и вдобавок пребывал в убеждении, что сражается за Бога, Шотландию и истинную веру.
– Пять золотых монет каждому из пяти, кто первым прорвется в башню, – объявил Жослен и, помолчав, нетерпеливо проворчал: – Ну когда эта чертова пушка наконец выстрелит?
Он весь вспотел. День стоял прохладный, но ему было жарко, ибо стальные латы он носил поверх колета из толстой кожи. Из всех нападающих у него были самые лучшие и самые надежные доспехи, но они были и самыми тяжелыми, и Жослен знал, что ему будет трудно не отстать от людей в легких кольчугах. Впрочем, плевать. Он поспеет к схватке, когда она будет в разгаре, врубится в самую гущу и будет кромсать на куски этих чертовых орущих от отчаяния лучников.
– Пленных не брать! – приказал Жослен, желая, чтобы этот день увенчался смертью.
– А сэр Гийом? – подал голос Робби. – Он ведь рыцарь; может быть, его все-таки возьмем в плен?
– А земли у него есть? – спросил Жослен.
– Нет, – признал шотландец.
– Так какой же он может предложить за себя выкуп?
– Никакого.
– Значит, – граф обернулся к своим ратникам, – никаких пленных. Убивать всех подряд.
– Кроме женщин, – заметил кто-то.
– Это само собой, – согласился Жослен.
Он пожалел о том, что в замке нет той еретички с золотистыми волосами. Но это не беда, найдутся и другие женщины. Всегда находятся другие женщины.
Тени удлинились. Дождь шел все утро, но теперь небо расчистилось. Солнце уже висело низко, очень низко, и Жослен знал, что синьор Джоберти ждет, когда последние яркие лучи станут светить прямо в ворота, ослепляя защитников. Потом будет грохот, повалит зловонный дым, железная болванка, пронесшись через двор, с грохотом ударится в стену, и, пока осажденные будут приходить в себя, нападающие разъяренной толпой, никого не щадя, ворвутся в ворота.
– Господь с нами, – сказал Жослен, не потому что верил в это, а потому, что знал, каких слов от него ожидают. – Сегодня ночью мы попируем за их счет и позабавимся с их женщинами.
Он говорил слишком много, потому что, сам того не замечая, сильно разволновался. Это не было похоже на турнир, где побежденный пусть в синяках и шишках, пусть с переломами, но уходит с ристалища живым. Здесь правила смерть, и ему, при всей его самоуверенности, было немного не по себе.
«Пусть чертовы англичане дрыхнут, или жрут, или пьют, – мысленно заклинал судьбу Жослен. – Пусть делают что угодно, лишь бы они нас не ждали!»