Еретичка занималась мародерством вместе с солдатами. Поняв, кто она такая, Жослен сплюнул, потом осенил себя крестным знамением, однако продолжал пялиться на девушку в серебристой кольчуге как зачарованный. Такой красавицы он еще никогда не встречал.
– Она заговоренная, – сухо обронил сэр Гийом, заметив, куда смотрит пленник.
– Итак, сколько же ты стоишь? – спросил Томас Жослена.
– Мой дядя отсыплет вам за меня полной мерой, – натянуто ответил Жослен.
Он все еще сомневался, что Томас – начальник отряда. Еще больше он сомневался, что дядюшка согласится заплатить за него щедрый выкуп, однако не собирался сообщать о таких подозрениях победителям; умолчал он также о том, что в его собственном ленном владении Безье можно наскрести разве что пригоршню экю, да и то при большом везении. Безье представляло собой убогую деревеньку в Пикардии, и, продав ее с потрохами, удалось бы в лучшем случае выкупить пленную козу.
Он снова глянул на Женевьеву, дивясь ее длинным ногам и светящимся волосам.
– Вы разбили нас, потому что заручились помощью дьявола, – с горечью заметил он.
– В бою никогда не мешает иметь могущественных союзников, – отозвался Томас и повернулся туда, где возились среди трупов его бойцы. – Поспешайте, ребята! – крикнул он. – Нам нужно вернуться домой до полуночи.
Люди его были довольны. Они знали, что каждому достанется часть денег за Жослена, хотя львиная доля выкупа принадлежала Робби, да и за менее ценных пленников тоже немного перепадет. Вдобавок они разжились шлемами, оружием, щитами, мечами и лошадьми, не понесли потерь, и лишь двое ратников получили незначительные царапины. Дело удалось на славу, и они смеялись, забирая своих лошадей, нагружая захваченных животных добычей и готовясь к отъезду.
И в этот момент, переехав брод, к ним направился одинокий всадник.
Сэр Гийом, заметивший его первым, окликнул Томаса, и тот, обернувшись, по черно-белому одеянию признал в приближавшемся всаднике доминиканца.
– Не стрелять! – крикнул Томас своим людям. – Опустить луки!
Он направился к сидящему на низкорослой кобыле священнику. Женевьева уже успела сесть в седло, но спрыгнула и, нагнав Томаса, шепнула:
– Его зовут отец Рубер.
Лицо ее было бледным, в голосе звучала обида.
– Человек, который пытал тебя? – спросил Томас.
– Мерзавец! – сказала девушка.
Томасу показалось, что она с трудом сдерживает слезы; он понимал, какие чувства она испытывает, ибо сам пережил подобное унижение от рук палача. Он вспомнил, как умолял своего мучителя, вспомнил свое бессилие, свой страх и постыдную благодарность, переполнявшую его в те мгновения, когда муки прекращались.
Отец Рубер осадил лошадь шагах в двадцати от Томаса и окинул взглядом мертвые тела.
– Исповедались ли они? – спросил он.
– Нет, – сказал Томас, – но если ты хочешь, то можешь отпустить им грехи. А потом возвращайся в Бера и скажи графу, что его племянник у нас и мы намерены договориться с ним о выкупе.
Больше ему говорить с доминиканцем было не о чем, поэтому он взял Женевьеву за локоть и повернулся, чтобы уйти.
– Ты Томас из Хуктона? – спросил отец Рубер.
Томас обернулся:
– А тебе что до этого?
– Ты лишил ад одной души, – ответил священник, – и, если ты не отдашь ее, я потребую и твою.
Женевьева сняла с плеча лук.
– Ты окажешься в аду раньше меня, – сказала она Руберу.
Однако монах даже не посмотрел на нее, продолжая обращаться к Томасу:
– Она отродье дьявола, англичанин, и она околдовала тебя. – Его кобыла дернулась, и он раздраженно шлепнул ее по шее. – Церковь приняла относительно ее решение, которому ты должен подчиниться.
– Я принял свое решение, – сказал Томас.
Отец Рубер возвысил голос, чтобы люди, находившиеся позади Томаса, могли его слышать.
– Она нищенствующая! – крикнул он. – Она еретичка! Она отлучена от Церкви, отринута от стада Христова и обречена на вечные муки! Нет и не может быть спасения ни для нее, ни для того, кто станет ей помогать. Слышите меня? Моими устами с вами говорит сама Церковь, вершащая на земле волю Всевышнего! Ваши бессмертные души, бессмертные души всех вас, подвергаются страшной опасности из-за этой греховной твари!