– Что ты собираешься с этим делать? – спросил он Томаса спустя неделю после схватки у реки Жер.
Погода была холодная, дул северный ветер, который, по мнению многих, вызывает у людей тоску и раздражительность. Сэр Гийом и Томас стояли на вершине башни, где развевалось выцветшее красно-зеленое знамя Нортгемптона, а под ним, перевернутый вверх ногами в знак того, что он захвачен в бою, штандарт Бера с оранжевым леопардом. Женевьева тоже была там, но, не желая слышать того, что скажет сэр Гийом, отошла на другой конец площадки.
– Я собираюсь ждать, – ответил Томас.
– Потому что явится твой кузен?
– Для этого я сюда пришел, – сказал Томас.
– А допустим, у тебя не останется людей? – спросил сэр Гийом.
Некоторое время Томас молчал. Потом, после затянувшейся паузы, спросил:
– И тебя тоже?
– Я с тобой, – ответил сэр Гийом, – хоть ты и чертов дурень. Но если сюда заявится твой драгоценный кузен, он придет не один.
– Я знаю.
– Он-то не сваляет такого дурака, как этот Жослен. Он не подарит тебе победу.
– Я знаю, – угрюмо повторил Томас.
– Тебе нужно больше людей, – сказал сэр Гийом. – У нас есть гарнизон. А нужна небольшая армия.
– Было бы неплохо, – согласился Томас.
– Но пока она, – сэр Гийом покосился на Женевьеву, – будет здесь, пополнения ждать не приходится. Никто к нам не придет, а многие нас покинут. Трое гасконцев вчера уже ушли.
Три ратника даже не стали дожидаться своей доли выкупа за Жослена. Они просто сели на лошадей и уехали на запад искать другого командира.
– Трусы мне не нужны, – проворчал Томас.
– О, не будь таким непроходимым глупцом! – рявкнул сэр Гийом. – Твои люди не трусы. Они готовы сражаться с другими бойцами, но не поднимут оружия против Церкви. Они не осмелятся сражаться с Богом.
Он замолчал; очевидно, ему не хотелось произносить то, что было у него на уме. Решившись, он сказал:
– Тебе нужно отослать ее, Томас. Она должна уйти.
Томас устремил взгляд на южные холмы. Он молчал.
– Она должна уйти, – повторил сэр Гийом. – Отошли ее в По. В Бордо. Куда угодно.
– Если я это сделаю, – сказал Томас, – она погибнет. Церковники отыщут ее и сожгут.
Сэр Гийом посмотрел на него в упор:
– Ты влюблен, верно?
– Да, – признал Томас.
– Господи боже мой, черт возьми! – воскликнул в отчаянии сэр Гийом. – Чертова любовь! Вечно от нее одни неприятности.
– Человек рожден для любви, – отозвался Томас, – как искры пламени рождены, чтобы лететь вверх.
– Может быть, – хмуро сказал сэр Гийом, – только вот проклятое топливо в него подбрасывают женщины.
– Всадники! – неожиданно крикнула Женевьева, прервав их разговор.
Томас подбежал к восточному парапету и увидел на восточной дороге появившийся из леса отряд в шестьдесят или семьдесят ратников. Они были одеты в оранжево-белые цвета графства Бера, и Томас сперва подумал, что это явился со свитой человек, чтобы вести переговоры о выкупе за Жослена, но потом увидел, что над их головами реет не леопард Бера, а церковная хоругвь из тех, какие носят в процессиях по святым праздникам. Она свисала с поперечины, и изображен на ней был голубой покров Девы Марии. А за хоругвью, на маленьких лошаденках, рысили десятка два клириков.
Сэр Гийом перекрестился.
– Плохо дело, – отрывисто произнес он, потом повернулся к Женевьеве. – Никаких стрел! Ты слышишь меня, девчонка? Никаких чертовых стрел!
Сэр Гийом сбежал по ступенькам, а Женевьева посмотрела на Томаса.
– Прости меня, – сказала она.
– За то, что прикончила святошу? Плевать мне на этого сукина сына!
– Сдается мне, они явились, чтобы проклясть нас, – сказала Женевьева и вместе с Томасом подошла к той стороне крепостной стены, которая выходила на главную улицу Кастийон-д’Арбизона, западные ворота и мост через реку.
Вооруженные всадники остались за городской стеной, тогда как духовенство спешилось и, выстроившись за хоругвью торжественной процессией, направилось по главной улице к замку. Большинство клириков были в черном, но один, увенчанный митрой, – в белоснежных ризах. В руках он держал белый, с крючковатой золотой рукоятью посох. Это был по меньшей мере епископ. Грузный старец с выбивавшимися из-под золотого обода митры длинными седыми волосами, не обращая внимания на преклонивших колени горожан, поднял взор к стенам замка и воззвал: